Мы мчались по ночному городу. Изредка дробь кулаков сотрясала кабину, шофер тормозил, и один из нас соскакивал у своего дома.
Город молчал, во всех окнах был погашен свет.
— До завтра! — крикнул я, спрыгнув на повороте у парка.
Я прошел в густой темноте через парк, по шуршащей листве, мимо аттракционов, качелей и заколоченного летнего кинотеатра. Узкий серп луны скользил за тонкими стволами, видны были редкие звезды, впереди светило единственное окно — окно моего дома.
— Наконец-то, с ума можно сойти! — встретила меня жена. — Уже четыре часа, я просто места себе не нахожу! Что за работа у тебя, и как не надоест такое!
— Понимаешь, — ответил я, стаскивая промокшие ботинки, — судно было аварийное.
— Я этого не понимаю, — продолжала она, — перешел бы в институт, как Марчевский или Харин, тебя ведь тоже звали, там и спокойнее, и перспектива.
— Вот спустим «Загорск», и перейду, — пообещал я, разделся и, едва коснувшись подушки, заснул.
Первый день после докования, как всегда, самый напряженный, люди не успели выспаться, а работы по горло. Надо и пар на судно подать, и воду, и леса вокруг судна построить, чтобы можно было малярам чистить и красить подводную часть, и организовать работу на шпилях, чтобы помочь снять винт и руль, и кран в первый день нарасхват — всем все подать надо, все в первую очередь, все срочно.
За вчерашнюю работу положено было бы взять отгул, но на доках все знают: придет время — все наладится, отдохнем, а в первый день надо на совесть поработать и обеспечить фронт работ другим цехам.
Для докмейстера первый день самый трудный. Разные комиссии, дефектовщики, строители — все чего-то требуют, со всеми надо переговорить, всем доложить, всех успокоить.
Пока шел от проходной к пирсу, обдумывал, что и как надо сделать, ругал себя, что не сумел проснуться хотя бы на полчасика раньше. Тогда был бы запас времени, возможность все спокойно осмотреть, проверить: как село судно, не нужно ли подклинить клетки и подбить килевую.
С переходных мостиков судно в доке напоминает стального кита: круглые развалы бортов, сморщенное от ракушек днище. Я прошел вдоль дока. Работа была чистой — судно стояло точно по центру.
На доке, в дежурке, полно народа — дымят перед началом работы. Слушают Питилимова, который рассказывает о сказочном доке в Батуми, где когда-то побывал в командировке.
— Думаете, в Батуми делают леса на доке? И не думают. Там специальная бригада плотников есть! Не верите? Человек сорок! Они и леса делают, и док подметают. Дежурят не как у нас — по одному, а по десять человек на вахту! У докмейстера будка — будь здоров! Он на палубу-то выходит, может, раз в месяц, не больше…
Я давно заметил, что в питилимовских рассказах о необычайном батумском доке возникают все новые и новые подробности.
Сейчас Питилимов под общий хохот сообщает, что там выдают бесплатную форму.
Все уже не раз слышали и о том, как он командовал десантом, и как обучал новобранцев, и как руками поймал лису.
Человек он добросовестный, остается на доке позже всех. Если что-либо вышло из строя, может провозиться всю ночь, и главной наградой для него будет невинная похвальба: исправил, дескать, теперь все в порядке. И когда его посылают отдыхать, устало машет рукой: «Работа есть, нельзя мне уходить». При его добросовестности цены б ему не было. Но он вечно все перепутает, и больше всего я боюсь, как бы он не влез под напряжение.
Рассказ Питилимова прерывает телефонный звонок, я беру трубку и слышу голос Тепнина. Молча слушаю его и думаю: «Где же вы были ночью, Виссарион Иванович? Знаю, ведь тоже не спали, боялись, как бы чего не случилось, а вот сейчас, под утро, собираетесь домой, чтобы лишних вопросов не выслушивать».
Конечно, ничего такого я не сказал, но он будто подслушал мои мысли:
— Знаете, устал я за ночь, дома еще не был. Вы уж тут покомандуйте сами; смотрите, чтобы задержки не было с лесами, а то они пользуются вашей мягкотелостью. Из-за вашей затеи нас леса заставили делать, так что выкручивайтесь, Борис Андреевич.
— Люди устали.
— Ничего, потом отдохнут.
Мне хотелось надерзить в ответ, напомнить, как боялся он «Загорска», но он был старше меня, кругом люди, я промолчал и положил трубку.
Было без пяти восемь.
— Ну что ж, парни, — сказал я, — пора начинать.
Надо браться за леса, выставить их сегодня хотя бы в корме. Мотористы выделят трех человек, электрики — двух. Плотников дают только четырех.
— Все из-за этой чертовой механизации, — буркнул боцман, — выдумали себе на голову.
Это камешек в мой огород.
— Ничего, — сказал Владимир Иванович, — наладим машины.
— Когда еще наладите, а теперь вкалывай, — не унимался боцман.
— Валентин, вам нужно людей организовать, а не вставать в позу, — заметил Виктор Сигов, — больше сознательности.
— Пошли с нами, поноси доски на горбу, — сказал боцман Сигову и, надев рукавицы, крикнул: — А ну давай из дежурки, курить с утра вредно!
Я понимал: сейчас все думают, что приходится делать леса из-за меня.
Ну что ж, я пожинаю плоды своей рационализации.
