Вечером бригадир плотников Сидорчук не поздоровался со мной. Я окликнул его, он потоптался на месте, сунул единственную руку в карман и, сплюнув сквозь зубы, буркнул:
— Эх ты, новатор!
Оказалось, что из-за моих лесов сокращают плотников. Я готов был провалиться сквозь землю.
— Вот так, — сказал он, — заварили кашу, куда я теперь людей дену? И ребята все как на подбор!
После работы говорили обо всем с Владимиром Ивановичем и Виктором. Сигов был настроен бодро.
— Вы, Андреевич, только носа не вешайте! Одного леса экономию дадим — на целый год хватит! Машины надо делать, иначе грош нам цена! Тепнина я возьму на себя, чтоб он палки в колеса не совал.
— Пойду я, — сказал мой помощник, — закреплю нашу самоходку цепью.
К обеду мы закончили леса, и док наполнился жужжанием турбинок. Столбы оранжевой пыли от счищаемой ржавчины поднимались над доком, солнце казалось сквозь их пелену маленьким и тусклым.
Весь день меня преследовал шум. Никуда от него не денешься. Даже при плотно завинченном иллюминаторе внутрь каюты проникает треск сварки и грохот кувалд, а когда сверху по палубе идет кран, все ходит ходуном. Да и в каюте долго не просидишь. Докмейстер нужен то тут, то там — бежишь вверх, вниз, под днище, опять наверх, вниз, в моторное отделение, и так весь день.
К вечеру поднялся ветер, док раскачивало и то отжимало от пирса, то с силой надвигало на палы; вода, врываясь в ниши, смешивалась с пылью и превращалась в липкую жижу. Меня позвали на пирс. Там стояли Тепнин и заместитель главного инженера Курагин. Мне не хотелось спускаться вниз, а им — подниматься в док. Мы объяснялись жестами.
Курагин, казавшийся рядом с Тепниным особенно большим, пытался перекричать вой турбинок.
— Воздуха, воздуха мало! — кричал он. — Дай давление, компрессор запускай!
Он вращал рукой, как будто заводил машину. Тепнина совсем не было слышно.
— Дядя Федя еще не пришел, не пришел, некому на компрессоре стоять, некому! — пытался объяснить я.
Тепнин показал руками, как набирают номер телефона, и я пошел в пульт ждать звонка.
Дядя Федя, дежурный по доку, уже сидел на диване и чистил мерную линейку. Он, как обычно, пришел на час раньше. У него короткая челка, как у мальчика, и глубоко спрятанные голубые глаза, а лицо сморщенное, острые скулы обтянуты желтой кожей. Он никогда не сидит без дела. И сейчас, не отрываясь от работы, курит крепкие «армейские» сигареты, даже дым от которых кружит голову.
Всех рабочих старше пятидесяти, если их уважают, у нас называют дядями: дядя Ваня, дядя Саша, дядя Федя. Только Пастухова зовут Шмагой, потому что он такой же шалопут, каким был в молодости. По вечерам, когда засыпает наш поселок, Пастухов с затрепанной гармошкой на плече появляется у магазина. Я выхожу на балкон и вижу, как он шатается, как тяжесть гармошки сгибает его, а он своим хриплым голосом помогает осипшим мехам. Его не называют «дядя Саша», и он часто жалуется Федору Петровичу:
— Ну, скажи, почему я Шмага?
Дядя Федя без дела сидеть не может, вечно что-нибудь чистит, собирает, подвинчивает. Он не любит, чтобы каждый звал его дядей Федей, тот, кто хочет, чтобы он что-то сделал, обращается к нему не иначе как «Федор Петровича.
Он выглядит старше своих лет, и даже короткая челка не молодит его. И может быть, оттого, что все принимает близко к сердцу, морщины не оставили на его лице гладких мест.
— Здравствуйте, Федор Петрович, — говорю я, — что, решили замеры сделать?
— Да, надо проверить, не доверяю я Пастухову, большой он фантазер.
— Компрессор придется погонять. Судно и во вторую смену чистить будут.
— Да, вечером давление падает, — соглашается он и вынимает из сумки приготовленную на ночь еду в целлофановых пакетах.
С дядей Федей у меня связана история с «турецкими заказами» и первый неприятный разговор с Тепниным. «Турецкими заказами» на доке называли изготовление и ремонт всяких мелочей: у нас ремонтировали замки, утюги, навивали спирали, исправляли телефоны, динамики, газовые колонки, выпиливали ключи. Но после того как дядя Федя взбунтовался, «турецкие заказы» резко сократились. И теперь, даже если мне самому потребуется сделать ключ, я остаюсь после работы, зажимаю в тисках заготовку и вожу напильником, набивая мозоли, которые у меня не успевают сходить. Дело в том, что рассеянность моей жены может сравниться только с рассеянностью гения, и ключи она теряет часто.
— У тебя полно специалистов по ключам, — говорит она в ответ на мои укоры, — ползавода делает ключи. Тебе ничего не стоит, вон дядя Федя может сделать ключ за пять минут.
Жена права: дядя Федя — большой мастер, у него всегда есть масса заготовок, целый набор надфилей, и если он сделает ключ, то его уже подгонять не придется — войдет в замок, как в масло.
— Оставь, — говорю я Зине, — ключи у нас каждый делает сам, даже Курагин.
Дядя Федя переоделся и пошел в компрессорную. Уже в каюте я услышал, как затарахтел компрессор, а на шкале манометра увидел, что давление поднялось до четырех килограммов. Когда позвонил Тепнин, я доложил:
— Давление в норме.
