Потом, отдав миски дневальным, пили из жестяных кружек называемый чаем кипяток и неспешно беседовали.
– Имя, у тебя интересное, Зорень, – сделав очередной глоток, утер выступивший на лбу пот Дим. – Никогда не встречал такого.
– То не имя, фамилия, – последовал ответ. – Просто меня все так зовут. С детства.
– Кстати, он у нас попал в книжку, – хитро подмигнул старшине Олег. – Ты «Педагогическую поэму» случайно не читал? Антона Макаренко.
– Да вроде нет, – чуть подумал Дим. – А кто такой Макаренко?
– Он для меня и еще многих вроде отца, – значительно изрек Зорень.
– Как это?
– Да очень просто. В начале двадцатых Антон Семенович создал первую трудовую колонию для малолетних преступников в Полтаве, а потом детскую трудовую коммуну ОГПУ здесь, под Харьковом, и заведовал ею.
– Так ты что, был малолетний преступник?
– Нет, всего лишь беспризорник. Родители сгинули в Гражданскую войну. Антон Семенович нас собрал, приучил к труду и честной жизни. Многие стали инженерами, врачами, учителями и военными. Я, например, после коммуны поступил в техникум, а оттуда был призван на флот. По комсомольскому набору.
– А в отпуск зачем сюда, если не секрет? – У тебя же никого нету.
– Дружок у меня тут под Чугуевым. Еще с коммуны.
– Ясно, – сказал Дим. – Приехал повидаться.
– Лучше бы не приезжал, – вздохнул Зорень, после чего рассказал, как убил полицая.
В оккупации тот исправно служил немцам, при их отступлении исчез, а в мае вернулся героем с медалью.
– Мол, воевал и все искупил, гад, – сжав губы, процедил Зорень. – А у моего корешка, он выписался летом из госпиталя, угнали в Германию жену с дитем. Они там и сгинули. Митька в НКВД: «Это ж предатель, его надо к стенке!». А там отвечают: «Нет, он искупил вину кровью». Когда Митька мне это все поведал, я пошел к той гниде разбираться. Он сразу на арапа[97], мать перемать, пошел отсюда! Ну, я ему и влепил из ТТ меж глаз. Потом обратно на вокзал и в часть. А в Мелитополе меня повязали.
Затем были вечерняя проверка и отбой, где-то под нарами скреблись крысы.
Через пару суток в камере произошла драка.
Ждавший отправки в лагеря контингент в ней был самый разнообразный. Помимо небольшой группы фронтовиков на сорока квадратных метрах обретались профессиональные уголовники, именовавшие себя блатными, бывшие немецкие пособники и даже неизвестно как сюда попавшие румыны.
– Каждой твари по паре, – оценил всю эту шатию Васька.
Но если бывшие солдаты и прочие вели себя спокойно, то блатные, напротив, всячески куражились и самовыражались.
Заняв верхние нары у окна, днем они резались в карты, отказывались дневалить и всячески подчеркивали свою исключительность.
В тот день один из «пособников», бородатый старик, получил от родни передачу.
– Надо делиться, дед, – сразу же возникли перед ним двое блатных, после чего отобрали у того почти все и с гоготом полезли на нары.
– Креста на вас нету, – прослезился тот, а сверху послышалось смачное чавканье.
– Так, ребята, прикройте мне тыл, – поднялся с тюфяка Дим, на что моряки понимающе кивнули.
Подойдя к секции у окна, он поднял голову и сказал:
– Отдайте деду все, что взяли!
Чавканье прекратилось, потому сверху появились две кудлатые головы, с интересом уставившиеся на Дима.
– А хо-хо не хо – хо? – ответила одна.
– Мальсик, пососи пальсик! – глумливо просюсюкала вторая.
В следующий момент старшина шагнул вперед, бросил левую руку на бортик верхних нар и подтянулся на ней, как на шарнире. Далее последовали два рывка, юмористы поочередно обрушились на бетон, а он скользнул в просвет секции.
Первому метнувшемуся к нему с финкой вору Дим мгновенно подсек и сломал руку, второго, рубанув ребром ладони в кадык, тоже выкинул наружу, а третий с воплем сам сиганул вниз, где Зорень, Васька и Олег «дружески» встречали прилетавших.
Когда тяжело дышавший Дим по-кошачьи спрыгнул на пол, швырнув наполовину пустую сумку с харчами деду, сражение завершалось.
Моряки и еще несколько фронтовиков, сапогами забивали последнего вора под нары, откуда доносились плачущие крики: «Ну, мы вам попомним, падлы!»
Потом загремели запоры на двери (она распахнулась до ограничителя), и в камере материализовались несколько охранников во главе с встречавшим партию капитаном.
– А-атставить! – багровея, заорал он, а сержант с солдатами взвели курки наганов.
Находившиеся внизу бросили руки по швам, вой под нарами пресекся.
– Что здесь за буза? – уставился на моряков капитан. – Отвечать! Быстро!
– Да вот, – пожал широченными плечами Дим. – Тут несколько чудаков заползли под нары и выражаются.
– Петренко, достать! – бросил назад офицер, вслед зачем сержант подошел к секции, наклонился и постучал по ней наганом: – Вылазьтэ, хлопци.
Когда вывалянные в соре и паутине блатные по одному выбрались из-под настила, вид у них был весьма плачевный. Один свистел воздухом через губы, баюкая неестественно вывернутую руку, второй выплевывал зубы в горсть, у остальных наливались синевой в кровь разбитые лица.
– Снова ты, со своей шоблой, Лимон, – сжал губы капитан. – Что с рукою?
– Упал, – скривился тот. – Ничего не помню.
