Избрать себе такую жалкую долю, смириться с участью отработанного человеческого материала Дим не мог. Против этого восставала вся его здоровая, волевая натура, для которой потеря лица, чести и достоинства была хуже смерти.
Иное дело – вырваться, уйти…
О побеге «Вавилов» грезил буквально с первых дней нахождения в лагере. Бывало, оказывался на грани срыва. И тогда за издевательства был готов рвать вохру голыми руками.
С досадой вспоминал, как иногда на воле слушал радиопередачи «вражеских голосов», вещавших об очередном преступлении «кровавого режима Кремля». И костерил заокеанских политруков-агитаторов за наивность и склонность к пустому трепу. Уж куда было бы дельней скинуть с самолетов сюда, в зону, оружие. Имевшиеся в ней в избытке бывалые солдаты с ним до самой Москвы дошли бы. Уверенность, эта у Дима не просто от личного самоощущения происходила. Какой только народ не «куковал» в лагере.
Рядом с такими же, как он, бывшими фронтовиками обретались те, кто еще совсем недавно стрелял им в спины: прибалтийские «лесные братья», лютоватые хлопцы-бандеровцы, власовцы и бывшие полицаи. Тянули свой срок на соседних нарах верные члены сначала «ленинской», а потом и очень даже «сталинской» партии. Причем, ничем непоколебимые в своей вере «стойкие большевики» трагикомично старались не перемешиваться с менее упертыми «меньшевиками».
В одних производственных бригадах крепили трудовые ряды злостные похитители совхозных колосков, идейно вредные любители политических анекдотов и черт еще знает к чему причастные, а чаще всего вообще ни к чему не причастные граждане, интересные теперь своей великой Родине только в одном качестве – неприхотливой дармовой рабсилы. Бывшие фронтовики в этом конгломерате заметно выделялись чувством собственного достоинства, гордой принадлежностью к боевому братству и обостренной нетерпимостью к произволу. Не случайно, приключившийся в конце сороковых их перебор в зонах, аукнулся властям большой заварушкой.
По рассказам Рудого и других лагерных старожилов, группа заключенных офицеров, в том числе летчиков, подняла восстание. Перебив охрану и хорошо вооружившись, они двинулись на Оймякон, где располагался большой военный аэродром. Оттуда, захватив самолеты, восставшие планировали перелететь с Чукотки на Аляску.
Посланные на подавление отборные войска НКВД долгое время с ними ничего поделать не могли. Лезть под пули особо не старались. А если активничали – несли сокрушительный урон от бывалых, умелых солдат, предпочитавших умереть свободными.
Несколько раз, имитируя бой в окружении и занимая круговую оборону в распадках, повстанцы заманивали преследователей на противоположные склоны сопок, в сумерках профессионально уходили из зоны перекрестного огня, предоставив дезорганизованному противнику долго вслепую молотить друг друга.
Уничтожить мятежный отряд удалось лишь с помощью армейской авиации. Да и то, когда его случайно засекли на вершине сопки.
Немногие уцелевшие после бомбежки, тяжело раненные мятежники пустили себе пулю в лоб. Оставшись непокоренными.
«Мы плохо делаем, мы нарушаем работу лагерей. Освобождение этим людям, конечно, нужно, но с точки зрения государственного хозяйства это плохо.
Нельзя ли дело повернуть по-другому, чтобы люди эти оставались на работе – награды давать, ордена, может быть? А то мы их освободим, вернутся они к себе, снюхаются опять с уголовниками и пойдут по старой дорожке. В лагере атмосфера другая, там трудно испортиться».
Минули короткие весна с летом, тайга окрасилась в осенние тона, и Рудый, с которым Дим крепко сдружился, вышел на свободу. Теперь уже – Николай Леонтьевич Ковалев, он уехал в родной Донбасс – давать стране угля, научив приятеля главным колымским истинам. «Не верь, не бойся, не проси» – гласили они. И были проверены жизнью.
К этому времени фронтовиков в лагерях сильно поубавилось. За предшествующее пятилетие «естественная» лагерная убыль отправила на тот свет не одно войсковое соединение бывшей Армии-победительницы. Оставшиеся же продолжали вести свою последнюю войну, оставшись один на один с системой. Не желал сдаваться и Дим, все более ожесточаясь.
Вскоре после освобождения Рудого, он повздорил с новым «бугром» (тот сразу же лег под воров), и «борзого»[148] перевели на шахту. Бурильщиком.
