Ну очень спокойно и уверенно - я сначала даже подумал, что это кто-то из агентов "товарища Этьена". Валька со Скунсом за соседним столиком лишь покосились, и снова, "держат дверь". Оцениваю гостя - а ведь, несмотря на возраст, физически еще ничего, со мной бы не справился, но такого как Маневич в рукопашке сделал бы, однозначно! И взгляд холодный, пронизывающий - охотника, а не жертвы. Одет в штатское, под пальто строгий костюм с галстуком и жилетом, строевой выправки не заметно. И тросточка у него интересная, судя по тому, как качнулась тяжело, вес в ней - свинцом залита, или клинок внутри? Руки на виду держит, оружия в карманах и под пиджаком нет, ну если только что-то совсем крохотное. Ладно, живи, пока непосредственной угрозы не представляешь - если что, я тебя в "края вечной охоты" за секунду отправлю. А дальше, как Маневич решит.
-Хотел бы переговорить с вами наедине, господин ... Лакруа. Или все же Конрад Кертнер?
И сразу ко мне:
-Молодой человек, я не сомневаюсь, что вы и ваши люди, которых очень может быть, поблизости больше чем те двое, в состоянии устроить то же, что в Будапеште. Но сейчас это излишне, поскольку я пришел исключительно ради переговоров. И предмет их может заинтересовать не только и не столько вас, но и тех, кто гораздо выше.
Снова к Маневичу:
-Простите, забыл представиться. Группенфюрер Рудински!
Гитлеры приходят и уходят, а Германия и немецкий народ остаются!
Именно так я понимал свой солдатский долг. Служить Германии - а не фюреру и не национал-социализму. Так устроен мир, что в нем уважают лишь сильных. Потому, когда Гитлер в тридцать третьем обещал поднять униженную, растоптанную, несправедливо ограбленную Германию с колен, я поверил ему и служил со всем усердием. Воссоздание германской армии до уровня сильнейшей в Европе, разработка самой передовой тактики, вооружение новейшей техникой. Тридцать девятый год, Польша - что это еще за географический курьез, возникший однако на нашей земле, и виновный в резне мирных германских граждан?
Это долгое, но необходимое вступление, к моему рассказу, что произошло в феврале сорок четвертого, когда я должен был принять Решение. За что на меня после вылили потоки грязи, называя презренным ландскнехтом, без зазрения совести переходящим на сторону сильнейшего. Замечу, что больше всего усердствуют в этом те, кого нет в Германии, как например Манштейн - внутри же ГДР в мой адрес не прозвучало ни одного упрека, ни за время моего пребывания на посту главкома Фольксармее, ни после моей отставки. Повторю, что я видел свой долг в служении Германии - и потому, верность ее Вождю была обусловлена тем, насколько этот вождь служит немецкому народу. А в феврале сорок четвертого уже ни у кого не было сомнений, что политика Адольфа Гитлера гибельна для страны.
