— Что, что, что? — к ним подковылял на совей деревяхе Роха и заглянул Волкову в лицо. — Ты что отпускаешь их?
— Отпускаю, — сухо ответил кавалер.
— Да что с тобой, ты ли это Фолькоф? — не унимался Скарафаджо.
— Я. И я слово свое сказал, обратно брать не буду.
— Они бы нас не отпустили бы, — заметил подошедший Пруфф.
— Мы не они, капитан выделите им одну подводу, пусть заберут своих офицеров.
— Как пожелаете кавалер, но у нас подвод не хватит все увезти. Всего много захватили.
— Я сказал выдать им подводу, что вам не ясно, капитан? — начинал свирепеть Волков.
— Все ясно, господин кавалер, но нам придется дважды сюда ездить, за раз мы все не увезем к себе в лагерь.
— Да хоть трижды, мы заберем все. Но подводу вы им выдайте.
— Как пожелаете, — поджал губы Пруфф.
Еретики не верили своему счастью, они вставали и кланялись Волкову, благодарили его.
— Они расскажут о вас многим, — тихо говорил отец Семион. — Нам это на руку, господин.
— Да, и особенно Ливенбахам, — добавил Роха, услышав слова попа. — Они точно захотят узнать, кто укокошил их родственничка.
— Пусть, мы убили его в честном бою, — отвечал кавалер. — Нам нечего стыдится.
— И пусть бы убирались, — снова заговорил Пруфф, — может вам это и нужно, но зачем же им подводу давать, когда нам самим их не хватает.
— Забудьте про подводу, капитан, — разозлился Волков, — расскажите, почему пушки у вас не стреляли, а если и стреляли то в ворота, а не в еретиков.
— Мои пушки стреляли, — обидчиво сказал капитан, — мои пушки принесли нам победу.
— Я спросил, почему кулеврина не выстрелила, и почему одна из картаун попала по воротам, а не во врагов? — зарычал кавалер свирепея. Его бесил Пруфф, вечно спорящий с ним.
Пруфф как обычно насупился, усы топорщились, губы скривил, стоял, молчал. А Волков не собирался заканчивать разговор:
— Ну, капитан, есть что вам сказать или вы только о подводах и добыче можете говорить?
В ответ Пруфф еще и побагровел, засопел, а после пробурчал:
— Война есть война, тут всякое случается.
— Дозвольте сказать, господин, — вдруг произнес немолодой солдат, что стоял неподалеку.
— Кто таков? — сурово спросил у него кавалер.
— Канонир Франц Ринхвальт, господин.
— Говори.
— В том, что кулеврина не пальнула, ничьей вины, нету, господин. Порох дрянь, не порох, а каша. Видно давно уже стоял. Ежели бы мы о том знали, ежели бы хоть раз им стрельнули, мы бы конечно, пороху боле положили бы. А так, положили как обычно, пол совка, дистанция то малая. Думали он два ядра-то вытолкнет, а порох он старый, и кулеврина старая, запальная дыра то у нее за столько лет попрогорела, большая стала, вот так и получилось, плохой порох, горел медленно, а дыра запальная велика, вот он в дыру то эту весь дымом и вышел, не смог ядра протолкнуть.
— А полукартауна почему выше пальнула? — спросил кавалер. — Тоже порох плохой?
— Да не додумались мы, что пол в арсенале на ладонь выше, чем улица. Приметились правильно, по головам вдарить хотели, а про пол то и не подумали, а на второй картауне высоту уже правильно поставили. Вдарили как надо.
— А зачем в головы метились? Почему не в брюхо?
— Так всегда картечью нужно метить по головам, ежели вдоль строя правильно картечью вдарить по головам, так целую просеку прорубишь, а ежели в тулово метить, так только первый ряд сметешь, и второй чуть зацепишь. Картечью всегда по головам цель, а ядром, вблизи, так лучше по ногам, если низом стрелять — ядро так по земле и попрыгает до конца строя, кучу ног поотрывает, а ежели в тулово им бить так двух-трех-четырех порвет и все. Завязнет.
— Ладно, понял, иди к пушкам, мы их с собой заберем, порох, ядра, картечь тоже. Увидишь там моих людей — вели Сычу ко мне идти и пусть еретика притащит.
Сам пошел глянуть лошадей, осмотрел их и удивился. Не нашел он дорогих и больших рыцарских коней. Кроме тягловых обозных всего шесть коней пошли бы под седло. И ни один из них не стоил больше двадцати талеров. Знатный Ливенбах либо был беден и приехал сюда пограбить, либо был умен, и не считал нужным рисковать на войне дорогими лошадьми. Хотя, судя по доспеху, бедным он не был. Кавалер расстроенно вздохнул, вспомнив отличного коня, что он взял после дуэли у Кранкля и которого зарубил мерзкий, вшивый доктор. Вспомнил и решил, что мертвый Ливенбах прав, дорогие кони не для войны, а для выездов.
Тут пришел Сыч, приволок еретика. Еретик прошел мимо убитых собратьев, которых раздели и бросили на мостовой и которых никто не собирался хоронить. А было их без малого шестнадцать. И шел еретик мимо, глядел на них, и понимал, что не приведи он папистов, братья его были бы живы. И от этого был не жив, не мертв, сам готов был умереть, лишь бы хоть как-то искупить свою вину, свое предательство.
Но не в кавалере, не тем более в Сыче, понимания и сострадания он не находил.
— Чего этот безбожник, загрустил? — спросил Волков.
