— За нее не заплачено.
Та подвода, которую кавалер велел отдать еретикам ничего бы не решила. В арсенале и лагере Ливенбаха было всего столько, что ни за один, ни за два раза даже на оставшихся одиннадцати подводах, привезти все не получилось бы. Когда кавалер с Сычом вернулись к арсеналу, Пруфф только один раз съездил в лагерь и теперь снова грузил седла, фураж для лошадей, латы и оружие, мешки и бочки с едой, и многое другое.
— Пруфф, пушки не отвезли, а бобы и сало грузите, — ворчал кавалер.
— Мы и пушки заберем, — заверил его капитан.
— День к вечеру пошел, успеете все до ночи перевезти?
— Не знаю, трофеев много.
— Тогда займитесь пушками, и порохом, а не салом.
— Как пожелаете господин кавалер, — сказал капитан.
Волкова конечно волновали пушки, но еще больше его волновал бочонок с серебром, который сторожил Еган.
Люди Пруффа стали выкатывать пушки из арсенала, стали таскать бочонки с ядрами, порохом, картечью. Ставить их на подводы. Волков следил за этим, не слезая с коня. И успокоился только тогда когда бочонок с картечью и серебром, Еган и солдаты взгромоздили на подводу. И сам уселся радом с бочонком. И не собираясь отходить от него. Когда подвода тронулась, кавалер ехал рядом до самого винного двора.
Как и полагал кавалер вывезти все до темна, не получилось. Много осталось в арсенале, и седел, и болтов к арбалетам, и пик, и сбруй и еще Бог знает чего. Все стоило денег, а пока солдаты Пруффа от души пили, пили, как не пили ни одного раза, что были в этом городе.
— Капитан, сказал кавалер, — они у вас пьяные уже, велите прекратить.
— Те, кому в ночь, в стражу — те не пьют, — заверил Пруфф.
— Пусть и остальные прекращают, — ворчал Волков.
Хотя он был не против, того, что бы солдаты выпили, он видел, что настроение у солдат резко изменилось. Они теперь не злились, не собирались бежать из города спозаранку, да еще обзывали дурнями тех, кто сбежал недавно. Они пили отличное вино, ели вкусную еду и делили добычу, старались посчитать, кому сколько причитается. Считали неправильно, ну да Волков их после поправит, объяснит, как и что считать. Когда выберутся из города. Случись с ним такое год или два назад, так он сидел бы и считал свою долю вместе с этими солдатами, и радовался бы, да нет, он был бы счастлив.
А сейчас, он думал о том, что у него есть еще один день, а может и два, на то что бы вытащить все-таки раку с мощами из цитадели из цепких лап ротмистра Брюнхвальда. И не мог понять, что с ним произошло. Куда делось то ощущение счастья, которым он наслаждался, предвкушая получение даже десяти серебряных монет. А сейчас, в бочонке, рядом с которым сидели Еган и Сыч, лежали сотни талеров, сотни! Даже если не считать пушек и трофеев, коней и подвод и роскошного шатра, что был сложен в телегу и накрыт рогожей. Даже без всего этого он был уже богачом. А он думал, о каких то мощах. И о том, как попасть в цитадель. Вместо того, что бы радоваться.
— Эй, — он окликнул одного солдата, что проходил мимо, — как там тебя?..
— Франц Ринхвальт, господин, — напомнил солдат.
— Да, Франц, а скажи ка мне, ты ворота цитадели видел?
— Это те, куда мы воду возили?
— Да, те.
— Да, видал. Крепкие.
— Крепкие, вот я думаю, сколько времени тебе нужно, что бы разбить их из пушек?
— Из полукаратун? Из этих? — солдат указал на бронзовых красавиц, что стояли во дворе.
— Да. Из них.
— Так десять ядер, и в щепы ворота разнесу, нет таких ворот, что устоят против сорока фунтов.
— Разнесешь? При плохом порохе?
— Разнесу, поставим ста пятидесяти шагах, прямо у моста, напротив ворот, другого доброго места там нет, чтобы арбалеты не донимали, там место неудобное, но если сжечь дом, то по воротам попадем. Полтора совка на ядро и все, десять ядер и считайте, что нет ворот.
— Хорошо, — кивал кавалер, — ступай, только пока никому не говори о нашем разговоре.
Что ж, если Брюнхвальд не откроет ворота, он попытается их выломать. Но сначала, он хотел решить дело с серебром. А с ним все было не так уж и просто. Серебра было много, очень много, но делить его с Пруффом и его сбродом он не собирался. Он собирался дать денег тем солдатам, что проявили себя, тем, что не ныли и не паниковали, он дал бы денег канониру Францу Ринхвальту, Дал бы Рохе. Хилли-Вилли тоже заслуживали, ну и, конечно же, Егану с Сычом. Даже монахам брату Ипполиту и брату Семиону дал бы по паре монет, а всех остальных он легко бы послал к черту. Поэтому нужно было серебро вывезти из города так, что бы ни одна собака о нем не пронюхала. И так, что бы офицер курфюрста, тот, что сторожит городские ворота, о серебре не узнал. А ведь он мог узнать, мог устроить проверку всего что они вывезут из города. Конечно, Волков бы сказал, что взял серебро у еретиков, но тогда его пришлось бы делить с Пруффом и его бандой. Нет рисковать такими деньгами кавалер не собирался.
Он встал, прошелся, что бы размять ноги, подошел к Сычу и Егану и тихо сказал:
— Переложите серебро в мешок, в бочке мы его не вывезем.
Те обещали это сделать ночью.
