А отец Семион стал спускаться с пригорка, скользя по ледяной грязи. Но теперь он выглядел иначе. Ни рваной одежды, ни простого Символа веры из дерева. Сутана из фиолетового бархата, серебряная цепь с серебряным Символом веры, добротные туфли вместо сандалий. Волков и Брюнхвальд встали у дороги, пропуская обоз вперед, Ёган со штандартом и Сыч за ними.
– О, беглый поп-расстрига явился, – обрадовался Ёган, – повесим его, господин? Эй, отец Семион, а мы тебе веревку припасли.
Отец Семион даже не глянул в его сторону, подошел к кавалеру, низко поклонился.
Ни Волков, ни Брюнхвальд на поклон не ответили, сидели, ждали. И монах заговорил:
– Рад видеть вас, господин, во здравии, – и тут он полез в сумку, что была у него на боку, достал большой кошель и протянул Волкову.
Волков взял кошель, взвесил на руке – кошель был очень тяжел – заглянул в него. Там было золото.
– Ваша доля, господин, – сказал отец Семион. И протянул кавалеру бумагу. Волков взял и бумагу, но читать ее не торопился, глядел на монаха – ждал объяснений. И монах продолжил: – Это расписка от брата Иллариона, казначея Его Высокопреосвященства, которому мы пожертвовали треть от денег, что взяли у колдуна по трибуналу.
– Ты отдал треть наших денег архиепископу? – спросил кавалер.
– Да, господин, и поверьте, так будет лучше. На комиссии, коли такая случится, казначей окажется на нашей стороне, а значит, и сам архиепископ будет на нашей стороне. Деньги-то немалые.
– Немалые? – Волков опять взвесил кошель на руке. – И сколько здесь?
– Сто два гульдена золота, разной деньгой, – отвечал монах.
– О! – вздохнул Брюнхвальд, его лицо выражало восторг.
– Сто два, а казначею ты сколько отдал? – поинтересовался кавалер.
– Тоже сто два, – отвечал монах.
– Значит, и себе взял сто два?
– Да, господин, раз мы с вами были членами трибунала, то мы и получаем деньги, хотя я как глава трибунала должен получить больше, но я не против дележа по равным долям.
– А долю брату Ипполиту давать не нужно? Обойдется, значит? – ехидно ухмыльнулся Волков.
– Обойдется, господин, – спокойно отвечал монах, – он хоть в трибунал и входил, да был писарем, а судили мы с вами, и приговор выносили мы с вами, и на комиссии отвечать нам с вами, а не брату Ипполиту. С него спроса не будет. А значит, и денег ему не нужно.
Волков снова взвесил на руке кошелек и снова заговорил:
– А откуда мне знать, что ты себе не взял золота больше, чем дал мне и казначею?
– А в том клянусь я своею бессмертной душой, что не взял я ни крейцера, ни пфеннига медного больше, чем дал вам и казне архиепископа! – Отец Семион поднял руку к небу, как бы призывая Создателя в свидетели.
Волкову пришлось верить клятве, он стал прятать кошель с золотом, но все еще не считал разговор законченным:
– Ну а зачем же ты тайком ушел тогда, как вор? Сказал бы мне, что треть мы должны отдать в казну, и дело с концом, я ж не дурак и жадностью не одержим. Уж поделился бы с архиепископом. Говори.
– Сказал бы я вам, что раку нужно в Ланн везти, а не в Вильбург, вы бы послушали меня?
– Нет, конечно, я обещал ее епископу Вильбурга, зачем же ее в Ланн везти?
– И тем бы себя погубили, не послушались бы вы меня и стали бы церковным вором и грабителем вольного города, как и хотел бы наш добрый канцлер, брат Родерик, ненавистник ваш. А теперь мы в Ланн ее повезем, отдадим святым отцам и там, при папском нунции, уже и решат, что со святыней делать. И тогда вы уже не церковный вор, а сохранитель святыни.
– Нет, – покачал головой Волков, – я обещал ее епископу Вильбурга, ему и повезу.
– Ну вот, я знал, что вы так скажете, вы рыцарь, по-другому поступить не можете, и убедить бы вас не смог, потому и сбежал тайно. – Отец Семион повернулся и сделал знак двум офицерам, что стояли на пригорке и терпеливо ждали. – Поэтому я и пошел за ними.
Офицеры спустились с пригорка, подъехали, кланялись. Волков и Брюнхвальд кланялись им в ответ, затем один из офицеров достал свиток с лентой цветов архиепископа и с гербом его на сургуче:
– Вы ли кавалер Фолькоф? – спросил офицер.
– Я.
– Господин мой, архиепископ Ланна, шлет вам письмо.
Волков, слегка волнуясь, взял свиток, развернул его и стал читать красивый почерк с завитками:
«Сын мой, добрый кавалер Фолькоф, прослышал я, что реликвию удалось вам вырвать из лап хулителей Церкви и спасти ее от поругания. Так прошу вас немедля везти ее ко мне в город, чтобы люди могли видеть ее и молиться рядом с ней. И тут уже Мы, среди отцов Церкви, решим судьбу ее.
