А Волков оглядывал их и думал, что люди, сейчас славящие его, совсем недавно собирались его убить. А еще он думал, что это первый раз, когда его славят, и славят заслуженно, в другой раз кавалер этому бы порадовался, но сейчас он очень устал.
Когда утро едва забрезжило на востоке, первый караван подвод двинулся к южным воротам города. В первую очередь вывозили медные деньги, пушки и, конечно, великолепную раку с мощами. Да, этот ящик из шести пудов старого серебра и стекла был великолепен. Солдаты да и офицеры приходили поглазеть на него, и все соглашались с тем, что делали раку великие мастера. На одной из сторон раки была изображена рельефная сцена казни святого великомученика Леопольда. Со всеми подробностями и мелочами. Другие стенки раки были тоже великолепны, их украшали изображения событий из Святой Книги.
Кавалер ехал рядом с подводой, то и дело глядел на серебряное чудо и понимал, что не только священные мощи так вожделел жирный Густав Адольф фон Филленбург, епископ Вильбурга и Фринланда. И не будь так прекрасна рака, то, может, и не желал бы получить ее епископ любой ценой.
Когда они подъезжали к воротам, уже рассвело. А кавалер был неспокоен, он знал, что не угомонится, пока рака не окажется в Вильбурге. И он был прав. Успокаиваться было рано.
Длинный солдатский стол из неструганых досок в дюжину локтей разделял их и Георга фон Пиллена, Третьего Форшнейдера Его Высочества Карла Оттона Четвертого, герцога и курфюрста Ребенрее. Ротмистр Брюнхвальд и кавалер Фолькоф сидели на одном конце стола, Георг Фон Пиллен, офицер курфюрста, на другом. Между ними на столе стояла жаровня с углями, как барьер между здоровьем и чумой. Брюнхвальд шлем снял, а подшлемник снимать не стал, назло негостеприимному фон Пиллену. Фон Пиллен и Волков сидели с непокрытыми головами, только в доспехе.
Фон Пиллен и не скрывал, что не очень-то рад им, смотрел исподлобья.
– Друг мой, вы же знаете, зачем я здесь, – начал Волков. – Не по своей воле, а по долгу рыцаря Божьего. Я забрал раку и хочу покинуть город, а это ротмистр Брюнхвальд, он охранял цитадель и казначейство по договору с городским магистром. Сейчас он тоже хочет покинуть город.
– Друг мой, – отвечал молодой офицер, чуть подумав, – и я здесь не по своей воле, а по воле государя моего, коему обещал, что язва не выйдет за стены этого города. Я не могу пренебречь словом, что дал Его Высочеству. Как могу я выпустить вас, если не знаю, что здоровы вы. Я уже и так преступил слово свое, пустив вас сюда, а вы еще и людишек своих хотите вывести. И начать чуму в землях наших по-новому? Нет, господа, сие решительно невозможно.
Волков глянул на Брюнхвальда, тот был не готов к такому приему, он надеялся, что кавалер устроит ему выход, раз он отдал ему раку. А тут дело осложнялось. Ротмистр хмурился, и ветер трепал его бороду.
– Ну что ж, – продолжил Волков, – вы вправе не пускать нас и держать слово свое, и мы предлагаем вам вот что: мы поставим лагерь у реки, станем там и будем ждать неделю, коли за неделю в лагере нашем не найдется ни одного хворого, вы нас пропустите. А за дружбу вашу я готов подарить вам… – он сделал паузу, – пятьдесят талеров.
Волкову было не жаль денег, потому что он хотел во что бы то ни стало покинуть опасное место и потому что собирался включить названную сумму в затраты, которые нужно будет вычесть из общей огромной добычи, что они захватили в городе.
Но предложение не заинтересовало молодого придворного, хотя по виду богатым он не был. Фон Пиллен чуть поморщился и спросил:
– А сколько же людей у вас?
– У нас будет меньше семи десятков, – отвечал Волков.
– О нет, господа, нет. Это невозможно. Нет, решительно невозможно.
– Послушайте, фон Пиллен, вы же знали, что я выйду из города, когда меня пускали в него.
– Нет, не знал, до вас оттуда никто не выходил, – холодно отвечал фон Пиллен. – Я был огорчен тем, что вы туда идете, но не смел препятствовать. А теперь, господа, я вынужден извиниться перед вами, но…
Он явно искал повод закончить разговор и уйти, но Волков его отпускать не собирался:
– Хорошо, велите принести бумагу и чернила, я думаю, у меня есть чем умилостивить вас и вашего курфюрста.
Фон Пиллен нехотя дал знак одному из своих офицеров, и тот вскоре принес чернильницу, перо и лист серой бумаги. Волков взял его и собрался что-то писать, но тут он увидел своих дам.
Да, они пришли: прекрасная Брунхильда и Агнес, причем Агнес за столь короткое время изменилась заметно. Девчонка казалась выше и полнее, чем недавно, более она не была костлявой, косоглазой замарашкой, мелкой и злой от постоянного недоедания. Теперь она выглядела дородной молодой девушкой из семьи с достатком. Ну а Брунхильда… Говорить тут было нечего, просто красавица. Статная, высокая, с золотыми волосами. Волков им улыбнулся и помахал рукой. Но навстречу не пошел, а они и готовы были кинуться к нему, да их не пустили солдаты. Брунхильда, как и всегда, сдаваться не собиралась, а крикнула звонко и требовательно:
– Господин Георг, рыцарь наш, велите своим дуболомам пустить нас.
