Перед ними были самые натуральные двустворчатые гаражные ворота. Сбоку виднелась табличка – «Кинозал». На каждой створке, опять же, по белому, начертанному краской кресту. Колька смекнул: местный храм наверное. Катакомбы, вспомнил он нужное слово. Катакомбная церковь, как у первых христиан. Ворон рассказывал – собрались нищие, убогие, калеки, да так все придумали и сделали, что потом даже Рим завалили с его железными легионами. Вот бы, мол, и нам такую силу духа, чтобы интервентов одолеть… Хор святых отцов стих как по команде. Похожий на столб священник, предводитель всего крестного хода, в полном молчании прошествовал к небольшому щитку на стене. Глухо заработал движок, ворота, проснувшись, вздрогнули и начали расходиться. Рука Кольки, сжимавшая в кармане рукоятку пистолета, тут же вспотела. Пока две створки медленно раздвигались в стороны, мокрой стала и спина.
Первое, что увидел Колька – пятно света далеко-далеко внизу. А в нем – темная фигура человека, недвижно стоящая на коленях. Вокруг царила непроглядная тьма, потому казалось, что человек попросту парит – даже не в воздухе, а в каком-то безвоздушном межпланетном пространстве. На долю секунды Кольку накрыло – перед ними сам Иисус, во второй раз решивший спуститься на землю, погрузившуюся в непроглядный хаос! Колени сами собой предательски дрогнули – еще немного и он, зарыдав от радости, пал бы ниц, простирая руки к чудесному видению. Единственное, что остановило Кольку – лица священников из процессии. На них читались радость, оживление, благолепие, но вовсе не священный ужас в преддверии встречи с Творцом Вселенной.
Кто-то из святых отцов легонько подтолкнул Кольку в спину. Он послушно сделал один, затем другой шаг в направлении парящей в межпланетном пространстве чудесной фигуры. Правда, когда Колькины глаза немного пообвыклись в темноте, законы физики вновь восторжествовали. Это был просторный, рассчитанный человек, наверное, на пятьсот, зал. Ряды кресел уходили вниз – сцена располагалась существенно ниже входа. К ней вел под уклоном широкий проход, по которому они – не обмениваясь друг с другом ни единым словом, не отрывая взгляд от светового пятна – как зачарованные спускались к властелину подземного города. Лицо его по-прежнему оставалось невидимым и, даже приблизившись к сцене вплотную, нельзя было разглядеть ничего, кроме очерченного софитом черного силуэта, тоже облаченного в священническую рясу. Только когда Ворон, помедлив в нерешительности с минуту, громко и натянуто кашлянул, человек широко, щедро перекрестился, встал с колен и обернулся, подставив себя световому лучу. Открыл осунувшееся лицо с длинной окладистой бородой и красивым, высоким лбом, рассеченным глубокими, как надрезы, морщинами. Колька далеко не сразу вспомнил, чье это лицо, но тут же понял, что хорошо его знает и видел в прежней жизни сотни, а то и тысячи раз. Правда, выглядело оно тогда немного иначе. С красивыми, раскидистыми усами, всезнающим взглядом и снисходительной, отеческой улыбкой. Секунда, другая – и, наконец, его постигло озарение. Вперив в них колючий, недоверчивый взгляд, над Колькой возвышался последний президент России.
Воспоминания галдящей, беспорядочной толпой вломились в Колькину голову. Вернулось все разом, будто выпил залпом стакан воды. Пять лет назад. Два года до войны. Всенародные выборы. Так, кажется, это называлось… Выбирали нового президента. Прежний, что правил страной двадцать лет, никого и близко не подпускал к Кремлю. Претенденты месяцы, дни, часы считали, когда же он, наконец, уйдет. Состариться все успели. И вот – не все, но дождались. Колька даже цифру запомнил – тридцать три кандидата. Как богатырей в «Сказке о царе Салтане». Правда, по телевизору почти все время показывали лишь одного-единственного. Широкий экран застилало вот это самое лицо, тогда еще с неотразимыми, шедевральными усами. Серые глаза смотрели пристально на Кольку, будто говоря ему: «Только на тебя, парень, вся надежда!». Потом лицо пропадало в вихре праздничного салюта, и появлялась суровая надпись: «Отечество, вера, долг. Выберем патриота!».
Колька поначалу решил: кино новое сняли. Прежде лицезрел он усатого то в царской короне, то в белоснежном мундире с орденами и эполетами, то в офицерской фуражке и зеленой форме, которую носили в последнюю войну с немцами. Отец услышал – долго смеялся. Объяснил:
– Актером он раньше был. Теперь в президенты подался. Выберем и заживем как в кино!
Колька шутку не понял, думал всех подряд в фильмах снимать начнут. Обрадовался. Начал себе роли подбирать. Уже в отряде, на одной из политинформаций, Ворон выдал подробное объяснение, откуда появился в России президент-актер.
