Действительно, велик ли твой триумф, когда ты постигаешь, что не надо бы заниматься глупостями, суетными, ничтожными делишками? В лучшем случае ты научаешься без колебаний и затруднений загибать пальцы, перечисляя, что можно признать полезным, а что следует не мешкая отринуть. Почти что очищаешь зерно от плевел. Но часто оказывается, что и зерно не драгоценно.
Новым было то, что Членов ощутил физическую потребность заняться собой, и он даже застучал зубами от нетерпения, в то же время не зная, как приступить к делу и что, собственно, он должен сделать. Он забывал, что находится в краю, который великий поэт исходил вдоль и поперек, а когда картина этих хождений внезапно всплывала в его представлениях, поднимал к небу указательный палец и вслух торжественно провозглашал: вот! И тогда он уже сознавал себя необыкновенным печальником, страдальцем, каким-то затворником. Ему хотелось обратить свое праведное недовольство миром на самого себя и даже перестать при этом быть справедливым; необходимо наказать себя за то, что в обнимку с глупостью, безнадежно оставаясь ограниченным, недалеким человеком влезал в дурацкие авантюры и, естественно, расплачивался за это обидами, пока не дошло до самого последнего, до самого ужасного унижения. Его пнули коленкой под зад. Да, наказать можно себя только через физическую боль. Разве прочувствуешь силу наказания в нравственном, каком-нибудь там императивном запрете на посещение литературных угодий и партийной ячейки?
Духовно наказывают только родители своих детей, когда не бьют их, а с презрением отворачиваются и уходят, не взяв бедняжек в цирк. Но Орест Павлович давно уже устарел для осознания подобных горестей. Смотрел бы на него ребеночек умоляющими глазами, разве не исполнил бы он любое желание этого маленького создания? Еще как исполнил бы! Вот и получается, что такому педагогу, как он, едва ли стоит доверять воспитание юной души. Не потому ли он на самого себя иной раз смотрит словно на малое дитя? Однако же он в том возрасте, когда нужно, если мучит раскаяние и жажда кары, выйти к людям во всей своей наготе, чтобы они показывали на тебя пальцем и смеялись.
Что делать, если нет-нет да затеют бурю духовные запросы, а правильный путь в конечном счете находят только материальные потребности? Впрочем, сейчас время не задавать вопросы, а держать ответ. Орест Павлович тревожно заглянул в ручей, отыскивая свое отражение. Представил себя знатно писанной Аленушкой. Кащей дал ему пинка, а нога-то его обута в туфлю, которая стоит, поди-ка, не дешевле той картины. Вот что значит мемориальный комплекс, святое место, здесь все драгоценно. Нешуточное дело! Если разобраться, не его, Ореста Павловича, унизили, пнув под зад, а он сам унизил себя, доведя какого-то смутного господина в баснословных туфлях до состояния, когда тот, больше не владея собой, вскочил со стула и ударил ногой своего гостя. Господин, таким способом нарушивший законы гостеприимства, заслуживает определенного порицания, вообще некоторого сожаления о сомнительном образе его жизни, но прольется на него свет истинный, и он будет заслуживать любви, чего, кажется, уже никогда не достичь Оресту Павловичу. Свое ничтожество ничем не перечеркнешь, никуда его не спрячешь. Господин, носящий туфли, стоимость которых другого кормила бы добрую половину жизни, и позволяющий себе пинать обутыми в эти туфли ногами своих собеседников, никоим образом не ничтожен. Человек блестящий, а в идеале так даже превосходный во всех отношениях, не может быть ничтожным и жалким, таковым может быть лишь тот, кто разрешает пинать себя. Виноват в крахе Ореста Павловича не этот господин, его эмоции не имеют в настоящей истории особого значения, а виноват сам он, Орест Павлович, и его чувства не будут иметь никакого значения, пока он не понесет наказание за свою вину.
Что-то настойчивое и напрасное ощущал он под своими одеждами. Когда б не напрасны были мышцы на заднице, когда б они захватили, своевременно и удачно сократившись, бесценную туфлю с лягнувшей ноги того господина! Надо же как-то кормиться... В недоумении Орест Павлович задрал брюки до колен и осмотрел свои ноги, тощие и волосатые. Они показались ему на редкость противными, - как можно жить, имея такие ноги? Но в них заключалась только часть напрасности, без целого они были скорее ничтожны и по-своему несчастны, чем отвратительны и чудовищны. Абсолютная чудовищность таилась в целом.
