— Да, хочу, хочу заниматься любовью…
— Но у нас, в нашей жизни, если хочешь, глупый мальчик, так просто-таки напросто в нашей стране всегда находятся дела поважнее, чем любовь.
— А, я узнал вас! — вдруг засмеялся Руслан. — Вы валялись в канаве и царапали пальцами землю. Вы же сами любите Катюшу! А мне запрещаете!
Питирим Николаевич отчасти смутился.
— Я не запрещаю, — возразил он, — я только говорю, что есть дела поважнее, чем любовь… тем более к Катьке…
— Но какие?
— Со временем узнаешь, — уклонился Питирим Николаевич от прямого ответа и загадочно взглянул на Руслана. — Я тебе еще скажу, все это объясню в конце концов…
— Когда? — затосковал плененный парень, почуяв нежелание своего захватчика определиться во времени.
— Да хотя бы завтра.
Руслан взмолился:
— А сейчас отпустите меня к ней!
Но Питирим Николаевич был непреклонен.
— Нет, не отпущу. Не знаю почему, но твоя юная жизнь мне дорога. Ты мне как сын, и я не хочу, чтобы ты погиб, едва я тебя нашел. Ты пойдешь со мной.
После кабалы материнских грез, едва не обрекшей его на участь вечного студента, Руслана закабалял всякий, кому не лень.
Отошедший от праздности ума и сердца, которая долгие годы заставляла его совершать глупость за глупостью, Членов ускорял шаг. В Кормленщиково ему незачем было оставаться, он думал, что вырвется отсюда, если будет идти напролом. Но сколько бы прямой путь ни выбирал он, блуждание по лесу все больше напоминало тщетные попытки выбраться из лабиринта. Наконец он очутился на берегу ручья, в том самом месте, где какое-то время назад вдова Ознобкина каталась верхом на слабосильном Руслане.
Орест Павлович сел на кочку и посмотрел в быструю воду. Для него уже окончательно выяснилось, что пережитые в прошлом случаи литературного труда и партийной борьбы были дрянью и вздором. Он лгал, знал, что лжет, и хотел лгать. Только спал, ел и пил он хорошо, талантливо и со вкусом, а во всем остальном бездарность так и брызгала из него фонтаном. Но открывалось и кое-что новое в этом открытии, которое само по себе было всего лишь давней, почти разгаданной тайной, загнанной им в дальний уголок души.
Действительно, велик ли твой триумф, когда ты постигаешь, что не надо бы заниматься глупостями, суетными, ничтожными делишками? В лучшем случае ты научаешься без колебаний и затруднений загибать пальцы, перечисляя, что можно признать полезным, а что следует не мешкая отринуть. Почти что очищаешь зерно от плевел. Но часто оказывается, что и зерно не драгоценно.
Новым было то, что Членов ощутил физическую потребность заняться собой, и он даже застучал зубами от нетерпения, в то же время не зная, как приступить к делу и что, собственно, он должен сделать. Он забывал, что находится в краю, который великий поэт исходил вдоль и поперек, а когда картина этих хождений внезапно всплывала в его представлениях, поднимал к небу указательный палец и вслух торжественно провозглашал: вот! И тогда он уже сознавал себя необыкновенным печальником, страдальцем, каким-то затворником. Ему хотелось обратить свое праведное недовольство миром на самого себя и даже перестать при этом быть справедливым; необходимо наказать себя за то, что в обнимку с глупостью, безнадежно оставаясь ограниченным, недалеким человеком влезал в дурацкие авантюры и, естественно, расплачивался за это обидами, пока не дошло до самого последнего, до самого ужасного унижения. Его пнули коленкой под зад. Да, наказать можно себя только через физическую боль. Разве прочувствуешь силу наказания в нравственном, каком-нибудь там императивном запрете на посещение литературных угодий и партийной ячейки?
Духовно наказывают только родители своих детей, когда не бьют их, а с презрением отворачиваются и уходят, не взяв бедняжек в цирк. Но Орест Павлович давно уже устарел для осознания подобных горестей. Смотрел бы на него ребеночек умоляющими глазами, разве не исполнил бы он любое желание этого маленького создания? Еще как исполнил бы! Вот и получается, что такому педагогу, как он, едва ли стоит доверять воспитание юной души. Не потому ли он на самого себя иной раз смотрит словно на малое дитя? Однако же он в том возрасте, когда нужно, если мучит раскаяние и жажда кары, выйти к людям во всей своей наготе, чтобы они показывали на тебя пальцем и смеялись.
