Теперь мы осознали окончательно: в нашей жизни появилось большое неудобство – одно на всех – под названием «Жорик».
Впрочем, неудобство – определение не совсем точное. Ежедневный концерт-неистовство, который Жорик гарантированно давал в трех отделениях, был, скорее, всеобщим бедствием.
Через пару дней жена предложила:
– А давай пообедаем в городе, в том ресторанчике…
Я охотно согласился. Когда мы вошли в зал, сразу же в нескольких местах увидели наших, пансионатских. Мы смущенно встретились с их понимающими взглядами, которые как бы говорили: «Ну что? Тоже твёрдости не хватило? Удрали?» – и сели за свободный столик.
Вскоре стало покойно и легко – от тихой музыки, от приглушенного света, от ароматного коньяка, и, казалось, не может быть ничего, что лишило бы душу этой благодати. А на смену изредка покалывавшей мысли, отчего мы здесь, пришло убеждение, будто нам просто захотелось пообедать в любимом ресторанчике. Такие вот молодцы! В тот день обед незаметно перетёк в ужин… Славный выдался день!
Утром мы завтракали в номере: жена пила чай с лимоном, я – пиво. И прояснялось всё больше и больше, что мы просто поддались слабости, вместо того, чтобы укреплять дух. Ведь каждый день в ресторан не наездишься. Да и зачем, если совместное пребывание с мамашей и сыном всё равно обеспечено? На пляже. А был он невелик размерами и единственный на весь пансионат (по соседству имелись такие же огороженные пляжи, но принадлежали они другим курортным заведениям).
Обычно мамаша, которую, как выяснил кто-то из отдыхающих, звали Розой, появлялась, когда публика уже успевала обосноваться на лежаках. Она ступала неспешно, неся свои формы, Жорика и неизменный огромный пакет. Жорик лениво похныкивал. Когда же Роза, устроившись под зонтом, отпускала Жорика на свободу, тот умолкал, затепливая в присутствующих надежду, что хоть сегодня всё обойдется. Занятый игрушкой из пакета или просто галькой, он начинал сам с собою ворковать, что побуждало некоторых отдыхающих ублажать его ещё чем-нибудь.
Но подобные попытки оказывались безуспешными. Так, например, Борюсик изобразил как-то волка, для чего завыв встал на четвереньки – и получил галькой в лоб. А мы все попрощались с драгоценной тишиной из шелеста волн и криков чаек. Даже Пётр Яковлевич попытался однажды кое-что сделать, а именно: с помощью пальцев руки представить морду собаки и ещё просто морду. Но также был не понят. И если для Борюсика, находившегося постоянно навеселе, состояние некоторой раскованности являлось естественным, то для тишайшего мужа Елены Павловны этот его порыв был сродни подвигу. Выходит, допекло и его…
Но и тогда, когда Жорика никто не пытался развлекать, его благодушие длилось недолго. Жаль было малого: жил он совсем без удовольствия. Хотя стали подступать уже и другие мысли: а не в том ли состоит для него удовольствие, чтобы отравлять существование окружающим?
Во время одного из обеденных «концертов» не выдержала Елена Павловна. Она решительно встала:
– Послушайте, Роза! Так нельзя! Я по одному из своих образований педагог и говорю вам: так нельзя распускать ребенка! Мы все тут скоро с ума сойдем!
Роза подняла спокойные глаза:
– И что вам надо?
– Да уймите вы, наконец, своего Жорика!
– А я не могу ничего сделать…
– Но вы же ничего и не делаете!
Роза пожала плечами:
– Мне он не мешает.
Всё. Надежда ушла. А когда она уходит, настает отчаяние, от которого иные люди делаются не похожими сами на себя.
Многие запили, благо к «шведскому столу» полагались спиртные напитки. Теперь обеденный зал, помимо Жориковых рулад, полнился шалым ресторанным гулом. Нередко можно было встретить постояльцев, перемещавшихся по пансионату печальными сомнамбулами.
Элеонора же из 12-го номера решилась на радикальный шаг.
Всегда спокойная, улыбчивая, она была не в себе с самого утра. За завтраком Элеонора угрюмо выпила два полных фужера вина и, не сказав «любомудрам» ни слова, направилась к выходу.
На обед она явилась изрядно пьяная, в съехавшей набок панаме.
– Где же вы были? – всплеснула руками Елена Павловна. – Мы не могли нигде вас найти!
– Налей-ка, Степаныч, даме вина, – протянула она фужер, игнорируя Елену Павловну.
– Элеонора, может не стоит… – начал было Гелий Степанович.
– Наливай, говорю, – прикрикнула она. – Уезжаю я… на фиг… чтоб не сказать грубо…
– Как «уезжаю»? – изумилась Елена Павловна. – У вас же только через неделю путевка заканчивается!
– Нет уж, я наотдыхалась… А вы тут парьтесь с этой семейкой сколько вам влезет…
Все, кто имел возможность слушать Элеонору дальше, застыли, пораженные тем, как материлась эта вполне интеллигентная и совсем ещё недавно добродушная дама.
– Всем спасибо! Все свободны! – заключила она и, покачиваясь, вышла.
А вечером, действительно, уехала.
Неизвестно, слышала ли Роза её речь, но оставалась она по-прежнему невозмутима.
А кое-кого после отбытия Элеоноры охватила паника, как тех немцев в бункере, когда Гитлер застрелился. Отчего-то именно это сравнение приходило на ум при виде того, как мечутся они и осаждают респешен, чтобы поменять обратные билеты.
