И тогда через всеобщее оцепенение бросился к брюнету… Костя. Из своего водяного пистолета он выпустил струю почти в упор. От неожиданности брюнет качнулся назад, но увидев, что это всего-навсего мальчишка, двинулся на него. А Костя, отступая, всё стрелял и стрелял, но струя становилась все короче и тоньше.
Первым, конечно, очнулся Гелий Степанович.
– А ну, сволочь, стой!
Это был не окрик, а рёв, встрепенувший всех. Борюсик, Пётр Яковлевич, а за ними и остальные мужчины повскакивали со своих мест. Брюнет обвёл всех полными ярости, слегка навыкате глазами, но страха в них не мелькнуло.
– Слышь ты, коза, – бросил он в сторону Розы, – пошла ты!..
Он ещё раз обвёл всех взглядом, уже остывшим от ярости, но резанувшим злостью, и, сплюнув по-блатному, через губу, двинулся к двери. Из коридора, там, где ресепшен, донесся его голос:
– Тачку мне по-быстрому. До аэропорта.
И тогда в наступившей тишине заревел Жорик. Точнее, не заревел, а заплакал. Как плачут все дети. Или это нам только показалось?
Да нет же! Плач был искренний, горестный, от которого становится жалко. Будто каким-то чудесным образом, в одночасье ушло из него всё недоброе, что мешало жить и ему, и нам.
И правда: отплакавшись, Жорик улыбнулся и потянул руки к матери. Роза тоже плакала и улыбалась, и было очевидно, что ненависти вокруг неё больше нет.
А Костик был у нас настоящим героем! Мы ему аплодировали, а мама, обнимая его, всё повторяла:
– Ну как же ты так? Я чуть не поседела!
И плакала.
Да, слёз в тот вечер было много.
И всё-таки он удался.
Это теперь крольчатину можно купить на любом рынке и даже в магазине, а тогда… Тогда кроликов разводили только в индивидуальном порядке, для собственного, так сказать, потребления.
Вот и мои родители решили завести кроля. О том, что потребления ему не избежать, мне по малолетству знать не полагалось, а потому кролик считался живущим у нас вместо кота, который исчез сразу после переезда на дачу.
– Кошки поганца увели, – не сомневалась бабушка.
Серого теплого зверька было приятно держать на руках. Я назвал его… Гвидоном: в то лето мама часто читала мне А. С. Пушкина. Жил Гвидон в клетке и с утра до ночи занимался одним и тем же – поглощал корм. С особенным удовольствием ел он листья одуванчика. Я и моя старшая сестра Лида рвали их каждый день под заборами дач.
В конце лета бабушка задала вопрос:
– Что с Гвидоном делать будем? Скоро в Москву…
За обеденным столом наступила тишина. И, действительно, что делать-то? Его клетку ведь с собой не заберешь и в квартире просто так не поселишь – все-таки он не кот. Выход нашел папа. Он предложил отдать Гвидона нашему соседу Виктору Ивановичу, который жил на даче круглый год и у которого тоже была кроличья клетка. Гвидон у него перезимовал бы, а следующим летом мы бы его забрали обратно.
– Согласны? – спросил папа, и все направили на меня выжидающие взоры.
И только Лидин взгляд изливал непонятное мне лукавство.
Утром следующего дня я собственноручно передал Гвидона соседу.
А в новогодний праздник на нашем столе появилось удивительное блюдо: нежное сочное мясо на косточках, обсасывать которые было сущее удовольствие.
При виде его у Лиды сделалось этакое посмеивающееся лицо, а глаза стали лукавыми – как тогда. Она открыла уже рот, чтобы что-то сказать, но мама строго окликнула ее:
– Лида!
Она закрыла рот, но выражения лица не изменила.
А я задумался. Эти ее глаза с хитринкой – как тогда! – напомнили мне о Гвидоне. Каким бы наивным я ни был, но все же знал, что кролей едят. И знал еще, что бабушка незадолго до Нового года ездила на дачу платить какие-то там взносы…
Я перестал жевать:
– А что это такое мы едим?
– Кушай, кушай… Это коровка такая… молоденькая… – ответила бабушка.
И я поверил. Ведь это было легче, чем отказаться от такой необыкновенной еды. Хотя, конечно, сомнения остались, они только притихли до поры. Эта пора наступила следующим летом.
По приезде на дачу выяснилось, что еще зимою Гвидон удрал от Виктора Ивановича в лес и стал зайцем. Вот тогда-то ожили мои сомнения, и я понял: на Новый год наше семейство съело Гвидона.
О своем открытии я ничего никому не сказал. А зачем? Интуитивно я понимал, что взрослые обманывали меня, потому что жалели, – так что ж на них обижаться? Другое дело – Лида, которая все знала, но молчала. Получалось, что она тоже взрослая, а это было обидно для меня. Но и ей я ничего не сказал. «Еще поглядим, какая ты взрослая», – мысленно погрозил я.
А между тем, родители купили сразу четырех кролей. Белых, с красными глазами. Их тоже было приятно держать на руках, но не менее приятными были воспоминания о том новогоднем лакомстве. Когда ближе к концу лета родители сочинили для меня очередную сказку, я ответил им прямо:
– А давайте лучше кроликов съедим. Как Гвидона…
Все потупили взгляды. А Лида чуть не расплакалась:
– Мама, он, оказывается, все знал!..
Ее можно было понять: она так гордилась своим участием в заговоре, а заговор провалился.
«Нюни распустила… Тоже мне – взрослая…» – с удовлетворением подумал я.
