Илья задумался.
– Да пошли они все к черту!
– Ну ладно, если хочешь – давай в гастроном, – подался навстречу ему Вилен.
– Нет, нет, ты правильно сказал: в себя надо придти.
Воскресным вечером Вилен, не зная зачем, набрал Викин номер.
– Алле, – неожиданно и почти сразу услышал он ее голос.
– Ну и дела! Так это твой домашний телефон?!
– Вилен, миленький! Зачем же мне давать тебе рабочий?
– Я звонил в пятницу, никто не ответил.
– Что-то на АТС случилось, звонки на телефон не проходят, тебе просто повезло. А мама испугалась, с другого конца Москвы прилетела. Ты, кстати, мог бы тоже заехать, если очень нужно было.
– А я и заеду. Прямо сейчас. Можно?
– Только ненадолго: поздно уже.
На душе впервые за эти дни сделалось светло, весело. Вилен бросился одеваться. Но его радостную суету прервал звонок в дверь.
На пороге стоял несколько пьяный Ершов с тубусом подмышкой.
– Что случилось?
– Сейчас расскажу. Дай пройти.
Илья был сосредоточен и не склонен к церемониям.
– Вот, – вывалил он из тубуса какой-то предмет. – Изъял.
Короткий рассказ Ильи сводился к тому, что сегодня, во время воскресника, он проник в Генкин отдел и, говоря по-простому, спер из его рабочего стола камеру, а с чертежной доски снял принципиальную схему прибора и тоже спер.
– В общем, так, – закончил Ершов, – все это надо спрятать. Чтобы никто ни за что не нашел.
– Закопать что ли?
– Нет, не закопать, – раздраженно – язвительно произнес Илья. – Я же говорю: спрятать. Где-нибудь, у кого-нибудь.
– И ты решил сделать это у меня.
– Я что, сумасшедший?! В случае чего у нас у первых начнут искать. Нет, тут нужно хорошенько раскинуть мозгами…
– Лучше скажи, зачем ты все это затеял? Тебе мало неприятностей?
– Но ты же знаешь, какая беда этот прибор в их руках! Их просто необходимо остановить!
– Да Генка сделает новый!
– А его никто и не попросит.
– Как это?
Так. Надо знать их психологию. В сложившихся обстоятельствах им не до прибора будет. Для них главное – найти того, кто прибор этот свистнул… Понимаешь, этот человек больше, чем преступник. Он наплевал на них! Как говорится, надругался в особо циничной форме. А они кто? Они власть! Такого простить нельзя. Найти мерзавца и наказать, чтоб другим повадно не было! И это намного важней, чем восстанавливать какой-то там прибор. Да и забудут они в запале о нем, тем более что в настоящий вкус от его применения еще не вошли, а вот личные неудобства уже испытали.
– Здорово же ты разложил все по полочкам. А не забыл, что ты же и есть тот самый «больше, чем преступник»? Не страшно?
– Да им меня никогда не поймать! – самонадеянно воскликнул Ершов. – Если мы, конечно, хорошенько все спрячем. Короче, не отвлекайся, думай давай, раскидывай мозгами…
– Мне сейчас самое время. Ты меня, можно сказать, на пороге застал.
– А ты куда, если не секрет?
– Не секрет. К старой своей знакомой.
– Домой?
– Домой.
– Вот! – поднял Ершов указательный палец.
– Что «вот»?
– Вот у кого мы все спрячем!
– Я от твоей наглости порой теряюсь! Почему бы тебе все это просто не уничтожить?
– Ты что? Этот чертов прибор, как ни крути, – достижение человеческой мысли.
Вилен взмолился:
– Илья, мне, в самом деле, некогда! Ну спрячь пока куда-нибудь! Вон у нас во дворе гаражи стоят. Где-нибудь между ними. Там полно подходящих мест. А завтра перепрячем… Давай так?
– Ладно, пошли… – сдался Ершов, осовело моргнув.
– А ты чего выпивши?
– Пришлось со Степанычем для дела принять. А иначе, как бы я в Генкин отдел попал? Ключи-то все у него. Я еще огурец, а Степаныч – труп.
Выйдя из подъезда, они разошлись: Ершов к гаражам, Вилен – к автобусной остановке.
«Конечно, разница в возрасте – вещь относительная, – размышлял Вилен, глядя в черное зеркало автобусного окна. – Вот, скажем одному старику 76, а другому 82. Разница – 6 лет. Но это совсем не те же 6 лет, что между годовалым и семилетним ребенком. Выходит, чем старше люди, тем незаметней разница в годах… Но уже и тогда, когда одному 22, а другому 28, она совсем неощутима. Хотя потом… Ведь у женщин, говорят, года летят быстрее… Ну и что?… К чему рассуждать, если так тянет к ней!.. Теперь понятно, какого это – «всей душой»!
Только было Вилену не понять, что там, в душе, поселилось? Каприз-причуда? Очарованность? Мираж любви? Или вовсе не мираж… А, может, и не стоило понимать? Всегда ли нужно, чтобы сходились душа и рассудок? Без последнего иногда (припоминаете?!) намного лучше!
Вика открыла дверь раньше, чем Вилен поднес руку к звонку.
– Я твои шаги услышала.
Дома – когда «не на людях» – все женщины меняются, тускнеют. Вика тоже выглядела иначе. В простеньком платьице, без всякого макияжа, с выбившимися из прически прядками волос, она однако не потускнела, а будто явилась на порог из того замечательного лета. Настолько явственно показалось это Вилену, что он остолбенел.
– Что ж ты стоишь? – улыбнулась Вика. – Проходи. И приложила палец к губам. – Дочка спит, опять не познакомитесь.
– Извини, – прошептал Вилен, – цветов сейчас уже не достать. Вот, прихватил.
