– Так вы же сами сказали, чтоб я камеру из прибора изъял!
– Я сказал? – выпучил глаза Порватов, с отчаянием поняв, что в ярости выдал себя.
– Ну да, вы. И вы тоже. И вы. В пятницу, помните? – «сдал» Воротников остальных.
Все трое уставились себе под ноги, а Буруздин прошелся по ним колючим взглядом. И тоже уперся глазами в пол.
– С тобой о другом говорят! – наконец, сообразил, как вырулить на верную дорогу, Широкоряд. – Кто, кроме тебя, знал о камере? Ершов знал?
Гена Воротников героем не был, но размышлял быстро и логично. «Если сказать, что проболтался, – точно головы не сносить. А если ничего не говорить, останется им признать, что случай со Степанычем – лишь стечение обстоятельств. Нужно только, чтоб и Ершов молчал. Да он и будет молчать – не дурак же! Хотя, конечно, дурак… На фига нужно было! Но об этом потом…»
И он сказал «нет».
– Точно не знал?! Не ври нам!
Веселиныч будто бы стал другим человеком. Обычно неприятности он говорил и делал легко, спокойно, улыбчиво. Но сейчас он тяжело нависал над Геной багровым лицом и, дыша перегаром, гудел:
– Не забыл, что я о твоих шашнях знаю? Смотри! Если обманываешь, в порошок сотру!
«А, может, зря я? – струхнул Гена. – Да нет, – тут же опомнился он, – поздно отступать».
– Ну вот что, – перешел к конкретным действиям Широкоряд, пряча в нагрудный карман гребенку, которой только что нервно расчесался. – Бери, Воротников, эту камеру, прибор и дуй сюда. При нас все проверишь, а завтра утром выставишь на проходной.
– А вы-то, товарищ Буруздин, что молчите? – возмутился вдруг Порватов.
Ответа комсомольского секретаря Гена не услышал, пулей вылетев из кабинета. Но уже через пять минут энергии в нем оставалось только на то, чтобы заведено раскачиваться перед пустым ящиком стола и шепотом приговаривать: украли… украли, суки…
Так и сидел он, отрешенный, пока не появился Ершов.
– Эй, очнись, – тронул он Генку за плечо.
– А ведь это ты камеру украл, – пришел в себя Генка. – Больше некому.
– Разве ее украли? – удивился Ершов. – Но я-то тут причем?
– А кто еще? Я же только тебе и Вилену проболтался, что камеру снял и положил в стол. Значит ты. Или Вилен.
– Молодец! И Вилена уже приплел… Не натворил бы ты, Гена, глупостей. Слушай меня внимательно. Конечно, про то, что в приборе камеры нет, я знал, и потому со Степанычем – моя работа. А к краже ни я, ни Вилен непричастны. Тут уж ты сам додумывай, куда камера подевалась. Но в любом случае тебе нас замешивать – себе дороже: это же ты проболтался нам, а никто другой. Да еще обо всех причинно-следственных связях растрепал. Не простят они тебе такого. Так что твой теперь девиз – молчание – золото! И пусть они сами… как смогут… методом дедукции… или еще как… если получится… В общем, я к тебе за тем и пришел, чтоб все разъяснить. Ну, давай, держись!
Илья по-дружески хлопнул Генку по плечу и ушел, а тот поплелся к руководству.
– Нету камеры, – повесив голову, объявил Воротников в кабинете Камышева (Буруздина там почему-то уже не было). – Исчезла вместе со схемой прибора.
После этих слов Гена впал в полубессознательное состояние и поэтому помнил смутно, как все трое на него кричали, размахивали руками, то и дело подбегали, забрызгивая слюной. Более отчетливо Гена помнил себя за дверью кабинета: вот он вытирается носовым платком и все не может понять, почему его не убили…
А в институте, как ни странно, наступило затишье. Те пару раз, что вызывали на «ковер» и Вилена, и Ершова ни к чему не привели. Кроме мотива, им нечего было предъявить – ни улик, ни свидетелей. А на дворе все же не 1937 год. Да и глупо к такому делу органы подключать.
– Хрен-то что у этих доморощенных следователей получится, – говорил Илья Вилену. – Зато прибора у них теперь нет, и восстанавливать его, как я и предполагал, они не собираются.
Вот и цель, казалось бы, достигнута и не поплатились они за это ничем, только трещина появилась в их отношениях. Не оттого ли, что Вилен сказал как-то Илье:
– Зря ты со Степанычем тогда так… Он, конечно, пьяница и все такое… Но человек же… Не знаю, как объяснить… И вообще, какая была необходимость этот цирк устраивать? Камеру же ты, как выражаешься, изъял и спрятал, а значит конец прибору. Все было бы то же самое, что и сейчас, только Степаныча не уволили б.
– Никакого цирка устраивать я не собирался, все само собою вышло. И очень здорово вышло! Забыл, как над этими весь институт смеялся?! А Степаныч… Нашел, кого пожалеть. Ему давно было пора на пенсию.
Трещина эта стала разрастаться. Порой Вилен жалел, что она есть, и делал шаг навстречу Ершову, но тот всякий раз на шаг отступал. Почему?
С Викой у Вилена тоже не ладилось. За месяц, что миновал после той их встречи – втроем, Илья несколько раз звонил Вике, но принят был только однажды.
