Странный тогда вечер провели они. В доме отключился свет, и у Вики не оказалось ни свечи, ни фонарика. Они сидели в уютной темноте, а почему-то тепло не было. Не на кухне, а между ними. Вика была где-то очень далеко, так что ни одной частички тепла не долетало до Вилена. Что же случилось? Вилен решил, наконец, прояснить все до конца.
Перед Викиной дверью он задержался перевести дыханье. Нет, по телефону он ей сегодня не звонил. Зачем? Вдруг опять окажется, что она уезжает к маме или идет на родительское собрание… А вот так – заявиться на удачу и все разрешить, одним махом, кавалерийским наскоком! Надо только сердце унять: ничего ведь, кроме пульса, не слышно.
Когда в ушах стихло, Вилен позвонил в дверь. И сразу же с той стороны странно, каким-то раздвоенным ритмом, зазвучали шаги. Вилен толком еще не успел сообразить, что это идут два человека, как дверь распахнулась.
На пороге стоял Илья. Был он в плаще. Вика его провожала.
– Привет, – обескуражено произнес он и ринулся вниз по лестнице, хотя лифт стоял на этаже.
Вилен и Вика смотрели друг другу в глаза. У нее они были мягкие, влажные, как и положено от природы косульим глазам, но только светлые и с болью на самом дне.
– Прости, Вилен. Мне и самой очень плохо. – Она приложила руку к его груди. – Ты ведь все понимаешь… Простишь нас?
Вилен опустил взгляд.
– Конечно… Да и что между нами было?
Так и не подняв на нее взгляда, Вилен шагнул в лифт.
На улице к нему пришла мысль, что скоро Первое мая, а все еще холодно, и дождь каждый день. «Ну и что? – остановился он. – Причем здесь погода?» Но на смену этой мысли пришла другая, такая же неуместная, а потом они, одинаково бесцветные, потянулись вереницей Пока не выплыла одна, горьковатая на вкус: «Вот почему Ершов меня сторонился…» А следующая оказалась еще горче: «Да какой же он мне друг?!»
– Вилен! Остынет все! – звала ужинать жена.
Вилен же никак не мог оторваться от экрана телевизора. Вообще-то он давно уже старался не смотреть новостных передач: поводов для расстройства хватало и так.
Хотя не сказать, чтобы Вилен постоянно находился в унынии. Иногда ему даже удавалось убедить себя, что все хорошо. Ну вот, например, дожил же он до пенсии – другие не доживают. И над головой не каплет – квартира собственная, приватизированная. Да и не пешком в «Ашан» ходит – «ласточка» его исправно бегает.
И это была чистая, как стакан воды, правда. Вот только через некоторое время в этом стакане начинали кружить темные змейки, как если б в него капнули чернил, и прежнюю правду заволакивало другой: а пенсия-то крохотная, и квартирку давно пора ремонтировать, а «ласточка» – это «Жигули» двадцатилетней давности…
– Вилен! Ты идешь? – доносилось из кухни.
С женой ему повезло, что правда, то правда! Спокойная, разумная, добрая, с ней не страшно было стареть. Сейчас другая на ее месте крикнула б в сердцах: «Ну и черт с тобой! Ешь холодное!» Да еще добавила б: «Сковородку после вымой, а то живешь, как у Христа за пазухой!» А его Аня – нет; кличет, ждет и обязательно разогреет ужин, если тот остынет.
Вилен знает, что надо идти, но не может: на экране – Илья Петрович Ершов.
Хорош! Бороду отпустил. Хемингуэя напоминает.
– Считаю, что первоочередная наша задача, – Илья сделал паузу и улыбнулся, – жить по Чехову, выдавливая из себя по капле раба. Это задача всех и каждого. Не может иначе быть свободного общества…
Тогда, сорок лет назад, их пути разошлись, похоже, навсегда. Ершов уволился вскоре после происшедшего – как только для него закончился обязательный срок работы по распределению, а Вилена и Генку Воротникова призвали служить лейтенантами двухгодичниками. Так что история с прибором завершилась для всех благополучно.
В конце Перестройки имя Ершова всплыло в числе тех, кого называли тогда узниками совести. Потом, в начале девяностых, оно опять прозвучало, но как-то глухо, и вообще Вилен не был уверен, тот ли это Ершов. А теперь оказалось, что Илья – председатель какого-то Совета… «Ага, вот бегущая строка… Президентский Совет по защите гражданских прав. Интересно, помнит его Илья? А Вика? Что с Викой стало?»
Вилен до сих пор не забыл, как тяжело переживал он случившийся между ними разрыв. Ему навязчиво казалось, что Вике просто не хватило времени полюбить его. Он понимал: так терзаются, пожалуй, только дети от неисполненного каприза. Но ничего не мог с собой поделать – он был болен. А когда оказался в командировке в Москве (служить довелось за Уралом), едва устоял перед искушением появиться на пороге Викиного дома. Сдержался, потому что вдруг ясно осознал: дело не в том, что Вика не успела в него влюбиться, а в том, что полюбила не его.
С той минуты началось выздоровление. Все реже и реже теперь снился ему сон, в котором он умел летать, но так ни разу и не взлетел. Наутро он не помнил почему, лишь тоска по неиспытанному счастью лежала на душе. В конце концов, Вилен согласился – что Бог ни делает, все к лучшему. И зажил не оглядываясь.
Вышло, как вышло, как у всех: по талантам, по заслугам, по случаю – по судьбе.
