Я поражался его беспечности. «Надо же! Будучи на таком ответственном задании!» – думал я. Конечно, это значительно облегчало нам разоблачительную работу. Но я горел негодованием за своего как бы негативного партнера, тем самым унижавшего и высоту моего порыва. Он вдруг, увидев кого-то, бросился в неизвестном направлении. Мне, калеке, было за ним не угнаться. Да и нельзя делать резких движений, чтобы не выдать, не засветить себя, так как поблизости могли оказаться его коварные напарники, высматривающие наивных, неумелых следящих, потом уничтожая их самым жестоким образом. Я был хитер и обучен. И не шелохнулся. Обо всем нас загодя проинструктировал наш такой же маленький, хрупенький, но сильный духом и характером, уже умудренный жизнью и бескомпромиссной борьбой с врагом, непосредственный руководитель, сам, по его словам, связанный и инструктируемый начальником повыше. Тот, в свою очередь, как было очевидно и подтверждено Толиком, состоял в контакте и инструктируем начальством повыше, в свою очередь, связанным с наивысшим начальством. Как оказалось, в противовес густой, черной, коварной, ужасающей сети шпионов и диверсантов вся Москва и страна предстала покрытой не менее густой сетью юных борцов и спасителей. А что уж говорить про взрослых – там всякий борец, спаситель, за исключением тех, с которыми боролись и от которых спасали. В общем, нас было количество несметное, невозможное быть сметенным никаким противостоящим нам количеством. А вместе с тьмой врагов мы количеством явно превышали обозначенное тогда официальными источниками количество населения земного шара. Но в этом не проглядывало парадокса. Нет. Просто, и это было нам абсолютно ясно, к непримиримой борьбе двух миров присоединялись силы тайные, нечеловеческие, временно обретя человекоподобное обличье. Битва совершалась великая, страшная. И мы в ней участвовали.
Подобное умонепостигаемое количество, скопление живых тварей, сравнимое с уже упомянутым, в сумме обеих противостоящих сторон, довелось мне однажды видеть воочью. Но, конечно же, это совсем, совсем иные твари, так и достойные по прямой своей принадлежности называться – твари. Я не только видел, но слышал, ощущал их своими мелкими, по-детски редкими, мягкими, неожиданно вздыбившимися волосками внезапно холодеющей кожи. Чувствовал шевеление, движение сплетенных в одну-единую скользкую, липкую, но моментально рассыпающуюся, словно на упругие капли, массу крепких стремительных серо-стальных тушек. Это тоже были враги. Но не идеологические, а враги простой, протекающей в узких бытовых пределах жизни. Однако же об этом потом. Позже.
Хотя отчего же потом? Почему всегда потом? Нет, сейчас.
Именно сейчас! Именно, именно сейчас! А то вечно – потом! Нет, нет, нет, сейчас. Или никогда. Но все-таки, все-таки немного потом.
Напомню, что жили мы в маленькой коммунальной квартирке с четырьмя невеликими же комнатами. В каждой по 5–6 детей, не считая взрослых и стариков, редко даже выползавших из своих нор. Об одной старухе ходили легенды, что она была в свое время неземная красавица, даже грузинская княжна, женившаяся на бравом, опоясанном патронами и гранатами пролетарии времен революции, но спившемся и давно уже умершем. Другие говорили, что он просто проходимец, своровавший имя и документы красного героя-командира Кошкина. Однако был он тоже бравого, романтически-геройского вида, неимоверно красив, с усами и глазами, горящими неугасимым огнем. Посему мало кто решался усомниться в его подвигах на полях Гражданской войны. Но это случилось давно. С тех пор княжна почти не выползала на свет. Вот такая жизнь.
На всех проживавших приходились одна ванная, одна кухня, один замызганный, дурно пахнущий туалет. С утра выстраивалась очередь. Наша квартира-то еще ничего. А существовали с длинными, необозримыми, терявшимися в голубой дали коридорами, по которым гоняли на велосипедах и во всю длину которых устраивали футбольные баталии. В это время все обитатели квартиры прятались по комнатам, дабы не быть затоптанными обезумевшими, жестокими в своей страсти мальцами. Я участвовал в одном из таких футбольных сражений. Захватывающем и жутковатом, надо сказать. Домой я возвратился в синяках и с кровоподтеками. На следующее утро друзья мне сообщили, что вернулись не все. Мне называли имена невернувшихся, но я их не мог припомнить. Они мне ничего не говорили. Такое время.
