Но крысы – это совсем другое. Крыс было не пересчитать. Их стада издавна заселяли просторные межэтажные переборки и искрошившиеся пустоты толстенных стен старых домов. Они жили там поколениями, уходившими в глубь веков, порождая новые несметные пометы, должные прорваться в далекое неведомое будущее. Породу они являли наиаристократичнейшую, шедшую, сказывают (а у меня нет оснований не доверять), от фараоновых крыс Древнего Египта. Знания их были неисповедимы, противостояние им бессмысленно. Они все время замышляли и свершали там нечто таинственное. Из-за перегородок, отделявших их от нас, раздавались слабые, как бы даже печальные, притворно-элегические признаки жизни. То там скребся кто-то, то тихо печально посвистывал. То, как бы конфузясь, горестно вздыхал, даже захлебывался. От невозможности понять, локализировать эти звуки и шорохи становилось безумно тревожно. Вдруг неожиданно, непредсказуемо, разом все это с диким шумом и визгом, леденящим не только детские неподготовленные души, бросалось в одну сторону, производя мерзкое шелестение многочисленных мелких цепких лапок по каким-то там поверхностям и удары тяжелых литых телец о балки и выступы. Более всего ужасали, приводили прямотаки в ступор мучительные, никчемные, непонятно откуда являвшиеся внутренние попытки идентификации с ними. То есть представление себя в виде такой вот волосатенькой пулеобразной плотной тушки, несущейся во тьме, пребольно ударяющейся о разные выступы и углы, как мне самому беспрерывно случалось стукаться полупарализованной коленкой о различные стулья и сундуки заставленной, перенаселенной нашей мелкой коммунальной комнаты. По ночам они появлялись на людской территории. Явления их происходили бесшумно. Внезапно скосив глаза, вы обнаруживали одну из них или нескольких застывших либо перемещающихся с непредсказуемой скоростью в непредсказуемых направлениях. Они не стеснялись. Они знали свою правоту и силу. Перебегая же, переползая нас, спящих, временами они застывали, внимательно склоняясь над нашими лицами, всматриваясь в них, принюхиваясь, пошевеливая редкими жесткими усиками. Почти касаясь рта или носа, они словно вели с нами, сонными, бессознательными и безвольными, некую вампирическую беседу. Я просыпался, вскидывался, широко раскрывал невидящие глаза.
– Мама-а, мне страшно! – плакала сестричка. – Я хочу к тебе!
– Ну, иди, залезай к стенке.
– И мне страшно, – подавал голос уже я, – можно мне к вам тоже?
– Ну да, все сейчас заберутся к нам. И бабушка тоже, – вскипал отец.
– Очень нужно. Прямо мечтала в кровать к тебе! – вступала в разговор свекровь.
– Мама, ну хоть ты замолчи! – нервничала мать.
– Хватит! Всех крыс перебудите! – хрипел дед и неслышно ударял худющей рукой по плоской подушке.
Все затихали. Крыса уходила прочь. Прочь же бросалось сразу много других, тут же соседствующих, сильных, громко топочущих, невидных. Все вскакивали и начинали бросаться тяжелыми вещами в разных направлениях. Отчего среди ночи вскипали медленно затихающие скандалы. Только установившуюся тишину тут же раздирал ужасающий крик из соседней комнаты и неимоверный шум подобного же скандала. Перебудораженные, злые, укладывались снова. Засыпали. Иногда подобное повторялось в ту же ночь. Иногда на следующую. Иногда и вовсе через неделю. Но они постоянно ощущались рядом, как такая вот добавочная к всеобщей полноте жизненной силы темная отрицательная масса.
