«Что же это делается?» – указывали пожилые опытные люди, недоверчиво и опасливо поглядывая на неорганизованные толпы, не обрамленные, скажем, как во время торжественных шествий и демонстраций, правофланговыми, левофланговыми или другими лицами.
«Ничего. Пусть молодежь повеселится», – отвечали по-весеннему беспечные милиционеры – тоже ведь молодые, по сути, люди.
То есть при минимальном ослаблении в них модусности высокой государственности они, естественно, становились простыми парнями, как бы надевшими полуофициальную одежду, ослабивши почти стальную напряженность статусного мундира. Материя тонкая. Способы поддержания высокого напряжения, перехода границы этого напряжения, сохранение постоянного агента готовности в телах быта и приватности – изощренность и тонкость этих технологий, постоянно актуализированные в предыдущие времена, – показались вдруг новому поколению вещами инерционными. То есть способными к изолированному самосуществованию и самофункционированию. Самоуспокоение было почти губительным.
– Да какая же это наша молодежь? Наша молодежь на заводах и на полях трудится. А это подонки! – продолжали возмущаться опытные.
– Эй, папаша, чего ворчишь не по делу? – вмешивался кто-то из разгулявшейся молодежи.
– А ты молчи! Какой я тебе папаша! Не с тобой разговаривают. С тобой поговорят по-другому, где надо.
– Вот-вот, сталинист! Это же гэбэшник, что с ним разговаривать! Он только сажать умеет! – издевалась дальняя, удаленная, крайне радикальная часть толпы, не достигавшая слухом, что происходило там, в эпицентре, у памятника.
– Такую контру надо на месте стрелять! – бились в беспомощной ярости старики.
Молодые милицанеры усмехались, отворачивались. Для удобства даже перекрывали временно движение по улице Горького. Однако же количество народу росло стремительно и непомерно. Люди стояли часами, днями, не расходясь и на ночь. Повсюду слышались звуки разноязычной речи. Разбивались неумелые бивуаки. Натягивались тенты и непрочные навесы. Устанавливались более уверенные туристические палатки (тогда почти все стали туристами, ходили семьями с детишками по окрестностям, пели нехитрые туристические песни вперемежку с хрипением под Высоцкого и мяуканьем под Окуджаву). Телеги окружали таинственные становища, слышалось ржанье давно позабытых, архаических уже почти лошадей. Виднелись всполохи ночных костров, освещавших картины и лица, иногда вовсе уж дикие. Помню, в одном из таких озарений я увидел темное скопление молчаливых людей, в центре которого двое держали на руках третьего, прибитого к ним большими, взблескивающими широкими шляпками гвоздями. Я отпрянул. Оглянулся. Никого рядом, кто бы мог подтвердить виденное. Но ведь было. Было.
Понятно, что с подобным милиция не могла и вовсе что-либо поделать. Она куда-то подевалась. Говорили, что ее никогда и не было. Ни на Садовой, ни у Белого дома, ни у подвергшегося штурму и сожжению телецентра в Останкине. Не было ее, говорят, и во время недавних терактов. Но я-то видел. Я видел ее воочью. Дело не в том, что ее не было, а в том, что единоразовым моментным фазовым переходом она из высокой Милиции перешла в иное качество и стала просто неразличима. Она по факту как бы была, но по сути ее не было.
В толпе стали замечаться некие в пузыреобразных, подсвеченных изнутри голубым гермошлемах с покачивающимися рожками антенн, в серебристых, легких, несминаемых костюмах. Какое-то спецподразделение на смену переродившейся милиции, подумалось мне. Однажды я заметил, как один из таких резким движением взблескивающей ладони вертикально взрезал воздух. Оттуда в наш мир вывалилось достаточное количество вполне уже готовых, но странноватых, с непредсказуемой соматикой, с непривычно скроенными членами людей. Другие взрезали пространство горизонтально. Оттуда вываливались, напротив, короткие, широкогрудые, чернявые. Однажды один взрезал вертикально, а другой, не вызвав возражения первого, только понимающе переглянувшись, невозмутимо перечеркнул горизонтально и отступил в сторону. Из крестообразного с мягко-кожеобразно отворачивающимися краями взреза посыпались кроваво-скользкие обрубки с немыслимым переплетением разнокалиберных человеко-частей. И мгновенно разбежались по разным уголкам непроглядного московского осеннего сумрака.
