Как раз незадолго до описываемых событий столица, к счастью, стремительно обросла горами со снежными поблескивающими вершинами. Воздух заполнился знаменитыми сталинскимисоколами и орлами с орлятами. Следом Москву неожиданно обступали воды. Город сразу становился портом пяти морей. На улицах слышались гортанные выкрики чаек, беспрестанно мелькали матросские тельняшки, а также бескозырки с привлекательно развевающимися ленточками. В портовых районах шла своя небезопасная романтическая жизнь. По утрам в воде и в заброшенных, захламленных закоулках находили уже охладелые тела с пулевыми ранениями. Но чаще всего с ножами, торчавшими из разных частей тела. Наиболее эффектно, как мне пришлось убедиться лично, ножи поблескивали матовыми металлическими рукоятками, торча из запачканной уже засохшей кровью посиневшей шеи. В моду у молодежи входили ныне давно позабытые, но обаятельные песни «В нашу гавань заходили корабли» или «В Беляевском порту с пробоиной в борту Жанетта поправляла такелаж». И многие другие. И все снова.
Но на бедную пору моего детства выпали в основном засухи, неурожаи, обеднение, засоление и заболачивание почв. Мы бродили среди низкорослых корявых деревьев и колючек. Беспрерывно хотелось пить, но пресной воды отыскать было негде. Пытались бурить, наружу под страшным давлением высоченным фонтаном выбивалась черная, гнилая, дурно пахнущая густая жижа. Поначалу принимали ее даже за нефть. Но это была совсем не нефть. Жидкость заливала окрестности, словно кислотой выжигая вокруг все живое. Мы успевали спасаться бегством. Однако некоторые не успевали. Окрестности были завалены как бы до белесой чистоты обглоданными скелетами и скелетками. Все это заново высыхало. Ветер носил черную ядовитую пыль. Грызуны с окрестных и дальних бесплодных земель хлынули в город. Многотонные грузовики вязли, буксовали в месиве передавленных, перемешанных грызунов, сплошь заполнивших все горизонтальные и вертикальные поверхности города. Странное впечатление производили стены домов, одетые в тоскливо-сероватый, легко передергивающийся сплошной мышиный мех. Вертикальные поверхности, покрытые мириадами плотно, один к другому, сидевших на них зверьков, дружно подрагивали от мороза. Иногда волны прокатывались по этому меховому покрытию, и снова стихало.
Только хлынувшие снега смыли их и похоронили под собой. Снег посыпал внезапно, он шел необыкновенно долго. Ну, в общем, как это обычно у нас бывает. Немножечко, правда, подольше. Я сидел дома, подогнув под себя левую нечувствительную после болезни ножку, и смотрел на сплошную вздрагивающую за стеклом белую пелену. Весь город оказался под снегом. Мы жили тогда на четвертом этаже, в отличие от седьмого, на котором я стал жить впоследствии и живу до сих пор. Не без труда нам удалось кое-как открыть окна, прорыть ход вверх и уйти. Что сталось с остальными – не знаю. Правда, потом я изредка встречал некоторых, весьма походивших на наших соседей. Но все время случая не подворачивалось, да и было как-то неловко расспрашивать их об этом. Да они бы и не ответили.
Кстати, потом уже, много лет спустя, я наблюдал, как мой рыжий кот один на один столкнулся с неведомо откуда взявшейся, забредшей к нам одинокой седоватой крысой. Я появился, когда он загнал ее уже в угол, но не решался брать пасть в пасть. Оба они не обратили на меня никакого внимания. Шерсть на обоих загривках была вздыблена. В это время мой кот сделал ложное изящное полудвижение в сторону, вроде бы коварно обманчиво освобождая дорогу для спасения вдоль длинной стены. Не умудренная опытом борьбы крыса было воспользовалась этой мелькнувшей иллюзией свободы, как кот моментально впился ей в открывшуюся беззащитную шейку на загривке. Кровь узеньким высоким наполненным фонтаном брызнула на стену. Отдельные капли запачкали и мои первые в ту пору молодости белые брюки. Правда, я этого даже не заметил, внимательно наблюдая случившееся прямо передо мной редкостное противостояние. Как футболисту и будущему художнику, мне было чрезвычайно интересно следить эту тактическую борьбу. Но как инвалиду детства как-то неприятно и немного жалко неумелого зверька. Да что теперь уже исправишь!
Господи! Господи! О чем это я?! Ведь в то время жили почти бок о бок со мной в Москве и Ленинграде великие люди – Пастернак, Ахматова, Шостакович, Крученых, Татлин! Господи! Господи! И никто не вразумил меня, не привел за ручку к их благословенному порогу! А ведь жили еще и Заболоцкий, Друскин, Ландау, Капица, Фальк, Фаворский, Платов, Платонов, Олеша, Рихтер, Нейгауз! Они были рядом! Многие мои друзья, как обнаружилось впоследствии, знали их, получили их благословение, рукоположение. И я, и я мог бы познакомиться с ними, обогатиться их знаниями, опытом, нравственным величием. Впитать в себя их уроки, заветы и образ. Да, увы, Господь не сподобил.
И вообще жизнь не удалась. Не удалась жизнь.
