Я был из прошлого. Из прошлой коммунальной жизни, правда, в свою очередь исполненной великой, титанической борьбы, вряд ли известной и понимаемой юными порождениями новых битв. Но старые битвы были порой ужасающи. К тому же они были точно, недвусмысленно понимаемы и направлены. Враги регулярно спускались по стенам, долго, внимательно всматриваясь в наши лица, словно примеряясь к соперникам будущих ристалищ. Мы понимали их. Мы были готовы. Но приходилось ждать высшего момента их дальнейшей непереносимости. Вернее, взаимонепереносимости. Это, естественно, не определялось каким-либо внешнестатистическим знанием или определенным знаком. Нет. Только внутренним ощущением. Но оно было единодушно и никого не обманывало. В один какой-нибудь вечер, забыв все дрязги и пересуды, поверх всех мелких бытовых и идеологически несущественных различий квартира сговаривалась, становилась единым организмом. Опускались сумерки. Все знали, что делать. В коридор вытаскивали крепкий дубовый соседский квадратный стол. Мужчины, в количестве трех молодых полноценных, включая моего отца, начинали приготовления. Это представляло собой помесь военных, магических и ритуальных обрядов. Все делалось медленно, молчаливо, под внимательным наблюдением отстоящих на значительное расстояние остальных обитателей. Смотрели серьезно, чуть-чуть даже мрачновато, чуть склонив голову к плечу. Дети не смели шалить или хныкать-попрошайничать. Изредка подавались женские советы, на которые обращать внимание было не принято. Мужчины одевались в плотные одежды и высокие сапоги. На руки надевали рукавицы. Обычно еще обматывались шарфом. Напяливали зимнюю шапку. В руки бралось некое подобие ступы, сооруженной из толстой длинной круглой деревянной ручки с прикрепленным перпендикулярно в торце мощным плоским обрезком увесистой доски. Помахиванием по сторонам и постукиванием об пол это проверялось на прочность, одновременно напоминая некий воинственный танец. Наступал вечер. Все распределялись по своим комнатам. Мужчины влезали на стол. Надолго замирали, застывали, как бы пропадали в абсолютное небытие, не выдавая себя наружу никакими энергетическими или тепловыми выделениями. Ожидали. Ожидание длилось долго. Внезапно раздавался сигнал – и начиналось. Мы принимались истошно вопить, орать, выть, топать ногами, биться телами об стены, заходясь в истерике, впадая в экстаз. На какое-то время я выпадал из времени и длился в прострации. Видимо, не столько испуганные происходящей вакханалией, сколько возбужденные криками, заразившись этим хлыстовским действием, как бы попадая на его волну, во всеобщем возбуждении начиная содрогаться ему в такт, толпы крыс со всех сторон выскакивали из своих укрытий и мимо нас летели в коридор. Тут начинался заключительный акт. Как герои мощно-китайского «Путешествия на Запад», наши великие мужчины принимались своими исполинскими ступами страшно и безжалостно месить визжащее, но неумолимо влекомое к ним, смертное крысиное мясо. Потом из коридора доносилось вовсе уж что-то невообразимое. Крысиный вой смешивался с нашим. Мы заходились в истерике, не соображая, не чувствуя ничего, хватая голыми руками проносившихся обезумевших же зверьков. Они, тоже выбитые из привычного им жизненного ритма, внутренне и внешне перевернутые, ничего не понимая, уже пройдя этап истерического кусания всех и вся, начинали ластиться к нам, норовя поцеловать прямо в губы последним предсмертным поцелуем. Мы это чувствовали, ласкали их и со слезами на глазах отпускали в погибельно и неумолимо, как жизнепожирающая воронка, затягивающий коридор, где, подобно ангелам смерти, стоявшие на столе неистово, без перерыва давили огромную, увеличивающуюся, расползающуюся по комнатам жидкую массу кровавых телец, с разодранной, уже ничего не удерживающей в своих пределах серой волосатой кожицей. Я чувствовал, как жижа охватывает мои колени, доползает до пояса. Я стихал и, обессиленный, оседал, только приподнимая бледное лицо над скользкой массой, чтобы не задохнуться. Наконец все стихало. Зажигался свет. Обрызганные кровью, ошметками мяса и серой кожи, мужчины стояли спина к спине в коридоре на возвышающемся пьедестале. Это статуарное видение длилось с минуту. Затем все приходило в медленное движение. Мужчины, усталые и мокрые, спускались со стола. Мы, бледные, опустошенные, вываливались в коридор. Жидкое мясо собиралось в какие-то емкости и выносилось на улицу. Нам, детям, оставалось уже на следующий день отмывать пятна и кусочки крысиной плоти, шерсти, крови и мозгов со стен. Даже с потолка. Таким способом и происходила жизнь.
Так вот.
Теперь возвратимся назад к площади, к памятнику Маяковского, черной громадой нависавшему над небольшой, собственно самой площадью. Милиция поначалу была весьма снисходительна к шумным молодежным сборищам. Прямо скажем, недальновидно. Государственно недальновидно.
