– Ой, голуба, спроси, чего попроще… Может быть, все дело в его темпераменте, не знаю. В свое время преподобный вступил в орден премонстрантов, чем очень гордился – все-таки монашеский сан – дело нешуточное. Это не какой-нибудь там кондуктор трамвая или, я не знаю, бухгалтер, например. Монах – дело серьезное. Это вам не смехуечки какие-нибудь… Помимо шелковой сутаны, Хуан Карлос Смитти любил маленьких детей, особенно двойняшек, особенно двойняшек с голубыми глазами, но еще больше он любил маленьких двойняшек с голубыми глазами в шелковой сутане… Подобные пагубности и излишества ирландского сластолюбца не мог ему простить поселенский мясник-инквизитор Розенкранц Игнатьевич, который в свою очередь, принципиально каждое утро поджигал шалаш Хуан Карлоса. Вот прям из принципа, да… Однако преподобный был человеком предусмотрительным, он всегда держал наготове несколько ведер с водой, которые томились под рукой и пускали пузыри, ожидая своего часа, так что Хуан Карлос каждый раз тушил неуемное пламя инквизиции, стоило тому только схватиться. На самом деле, жители поселения давно уже привыкли к этому утреннему моциону. Каждое утро после молитвы и завтрака Розенкранц выходил из трапезной, зевал, потягивался, а потом шел поджигать дом Хуан Карлоса с той безмятежной умиротворенностью и даже скукой на лице, с какой обычно сонные хозяева выгуливают по утрам своих пекинесов – преподобный же тем временем чесал бороду, тяжко так вздыхал, подперев рукой подбородок, и посматривал на ведра с водой, все ждал, когда же придет этот сукин сын Розенкранц. Вот так и жили… Всем поселянам настолько осточертел вид горящего шалаша Хуан Карлоса, да и вся эта суматоха с ведрами по утрам, что никто уже даже не смотрел в их сторону, даже не взирая на то, что часто эти потасовки завершались зрелищными драками – Хуан Карлос размахивал пустыми ведрами, пытаясь зарядить алюминиевым донышком по наглой физиономии Розенкранца, а последний, в свою очередь, норовил засадить ногой промеж ирландских глаз преподобного. Короче говоря, налицо полное пренебрежение общественности к этой ежедневной активности вышеупомянутых лиц. Так, разве что какая-нибудь сердобольная бабонька глянет мельком на бесконечную эту склоку и пробормочет себе под нос: «Вот паразиты… не надоест же лешим дурью маяться…». А потом ласково сплюнет на землю… Все давно свыклись с запахом горелого – подкопченный воздух в некотором роде даже нравился жителям поселения, было в этом запахе что-то тревожное, этакая горчинка, без которой чаще всего жизнь скучна и до невозможности пресна, так что не подпали Розенкранц в один из дней преподобного педофила, поселяне бы, наверное, не на шутку встревожились…
Пока Фридрих рассказывал историю ирландца замолчавшему Сизифу, преподобный допил чай из блюдца, доел рафинад и разложил на скамеечке у входа в шалаш катушки с нитками: он начал вышивать крестиком на своей сутане слова из Священного Писания. Святослав, который все это время молча держался рядом, больше зыркал по сторонам и сопел, наконец, не удержался и дал Хуан Карлосу леща. Ржаной никогда не мог удержаться и при каждой встрече с Хуан Карлосом давал ему леща – массивная рука Святослава обычно сворачивала челюсть преподобного, так что тот долго потом отирал окровавленный нос и сплевывал зубами. Иногда он даже терял после этого леща сознание и несколько часов валялся в подворотнях, пока привыкшие ко многому местные коты и кошки не будили его своими шершавыми языками.
Святослав хрустнул пальцами и зевнул.
– Так, ладно, хлопцы… Двинули дальше штоле?
– Ага, пойдем, голуба… Сизиф, не отставай.
Они обогнули шалаш Хуан Карлоса. За ним у сарая с дровами стоял домик из фанеры.
