Сизиф внимательно разглядывал хозяйку в ситцевой цветастой юбке до пола. Лицо широкоплечей, похожей на штангистку, женщины украшали густые усики над верхней губой. Она развешивала стиранные простыни на бельевую веревку и время от времени ковырялась в ухе, отирая палец о развешенное белье. Только знай себе прищепки достает изо рта и все теребит мизинцем ухо, засунув палец в раковину на все фаланги… Женщина брезгливо покосилась на идущих и демонстративно не поздоровалась. А когда увидела Святослава, то даже поморщилась, как при изжоге и негромко рыгнула… дело в том, что она до колик не выносила силача-мужлана, считала его заклятым врагом, потому что кузнец не признавал ее методик лечения…
Фридрих продолжал:
– Фекла-лекарша знаменита тем, что любую хворь лечит ночным прикладыванием разных икон. По ее деликатному мнению, желудочные болезни, например, лучше брать на приступ не чем-нибудь там, а иконами столпников, а, скажем, повышенное артериальное давление – иконами мучеников, ну, а в случае с венерической хворью, которую Фекла-лекарша считала исключительно семейной проблемой, она действовала иконой Петра и Февронии Муромских. Привязывала икону марлей, и так спи себе всю ночь, а утром будешь, как новенький, мол… За это «мракобесие», как выражался Святослав, Ржаной несколько раз порол Феклу, но не смог выбить и десятой части этих амбиций народного врачевателя…
Святослав сплюнул в сторону Феклы, недоброжелательно зыркнул. Рядом стоял добротно сложенный дом из приличных бревен, с красивой резьбой на окнах. Ладный и стройный домишко сразу обращал на себя внимание, однозначно выделяясь из общей беспризорности и аскетичности окружающей архитектуры. Не говоря уже о просторной веранде с креслом-качалкой, в котором сидел какой-то плюгавенький мужичонка и покуривал трубку.
Сизиф кивнул в сторону веранды и повернулся к Фридриху:
– А это чье? Кто такой?
– Дом церковного хозяйственника, своего рода «келаря»… Это ростовщик Веня, по кличке «жидок».
Святослав не смог не вставить своей реплики:
– Тот еще прохвост и редкого помета сукин сын и мошенник… Дармоед, каких мало. Обожрал тут всех, выродок.
Фридрих утвердительно качнул глазами:
– Да, тот еще… у него есть рака с мощами, которую он, по его словам – получил свыше – а по слухам, давно еще стибрил в каком-то старом монастыре… ростовщик Веня божится, что может этой своей ракой преумножить любой капитал, троекратно, а то и четырехкратно увеличив номиналы банкнот – берет он за свои коммерческие операции бессовестно много, поэтому Веню в поселении откровенно недолюбливают.
Сизиф присмотрелся к мужичонке: внешне какой-то весь непригожий, Веня-ростовщик носил пенсне и тощую бороденку, которая больше походила на бесовскую, чем на почтенную бороду-броду аронову…
Рядом с Вениным особнячком стояла просторная хата с прямой крышей, уложенной красивой бордовой черепицей. Перед домом очень солидный человек.
– А это кто?
– Иннокентий Эдуардович, проповедник, он постоянно читает на свежем воздухе. Вот и сейчас, видишь? С увесистой книгой снова. Одаренный экземпляр: бархатный баритон, широкие плечи, массивные скулы мужественного и до крайности харизматичного лица… Респектабельный образ довершает благородная, роскошная бородища, которая ни в какое сравнение не идет с бороденкой Вени ростовщика, по кличке «жидок». Я уже не говорю о том, что в поселении проповеднику нет равных, как в ораторском искусстве, так и в знании Священного Писания – Иннокентий Эдуардович может по памяти цитировать Библию целыми страницами. Мало того, проповедник даже знает арамейский язык, что совсем уже не идет ни в какие сравнения – настоящий ученый муж, не чета всем этим Борькам, Веням, Феклам, Петрушам, Анатолиям и жалким онанистам Андрюшам… В поселении Иннокентий Эдуардович, проповедник, живет в доме с двумя шлюхами.
Фридрих присмотрелся к окну, но никого не разглядел.
