Николай Сарафанов посмотрел на часы. Белесый циферблат на раскрасневшейся руке, тонкая стрелка-попрыгунья – казалось, вот-вот, еще немного, и хрупкая, такая беззащитная стрелка-иголка сломается, треснет, зацепившись за черные метки пятиминутий, но стрелка стройно вышагивала, спешила себе дальше, цеплялась, карабкалась по секундам – неутомимо торопилась, оставляя что-то там, где-то там. Влажный от рома Сарафанов, покрывшийся глянцевым румянцем, поглядывал теперь на парочку девиц у барной стойки, немного даже вяло, по крайней мере без острого желания: слишком уж он размяк от алкоголя, но тягучая и цепкая, какая-то механическая сила снова подступала, приливом-отливом – глаза на окружающих женщин – изгибы, покатые и плавные линии, податливые образы, уступчивые взгляды и запахи, запахи и пальцы – рука опять за бутылкой: прохладное стекло в ладонь, теплый стакан, пузырьки и всплески, чуть размытые контуры-блики и навязчивый шум. Мысли стали отделяться от тела – тело собиралось, спутывалось в мужской узел, напрягалось – узел все сильнее раскалялся и обжигал, расшатывал равновесие: Сарафанову казалось
– Слушай, Арс, ну и как тебе эти две блондиночки? Только пришли, а уже который раз на нас глянули… Мне надоело их взгляды и улыбки считать. Я же не железный, в конце концов… и между ног у меня не финтифлюшка… в ботанике сложившаяся ситуация называется «сухостой»… «сухостой» это всегда плохо, даже для ботаника… я чумичку – не хочу, я чумичкой поверчу… парам-пам-пам…
Орловский сделал несколько глотков и даже не повернулся к девушкам.
– Сарафан, мать твою, ты за все время работы над спектаклем ни слова о своей роли не сказал…
Николай пожал плечами:
– Ой-ты, ной-ты… киокушинкай, барракуда. Чай, не сталкера играю, не седьмого самурая и не Андрея Рублева… мне бы твои годы, Ванечка: ишь ты-ишь ты, вострый какой, сукин сын… давай за «Андеграунд» Кустурицы лучше жахнем по стакашку – это же не фильм, а одно сплошное камлание… почему, Арсюша, вот почему у нас щас нигде такое не снимают?
– Я больше «Окраину» Луцика люблю и «Декалог» Кесльевского, еще «Стыд» Бергмана и «Седьмую печать»…
– О, Бергман! Мне у него «Персона» ближе… И только не надо на меня так смотреть, это не потому, что там мужской стояк в первых кадрах мелькает крупным планом… тут дело не в эпатаже: пес с ним, со стоящим членом, там главное, что на зрителя сразу вываливается ворох архетипов и метафор: после фаллоса идет эпизод из мультфильма, потом немое кино, дальше убийство овцы и рука распятого Христа-Агнца, затем стена, деревья, ребенок, старуха – и все это только введение к самой истории, заметь, фактически это только титры… А дальше история двух этих женщин, где они постепенно превращаются одна в другую, сменяются ролями и характерами, вернее, это по сути история одной женщины, просто в двух лицах, две героини – это попросту две части одного амбивалентного целого… Фрейду и не снилось такое погружение…
– «Молчание» тоже хорош, это женское цветение и торжество телесности одной сестры на фоне второй: увядающей и тускнеющей. Своеобразная, безмолвная война между ними, и потом этот гребаный танк под окном, как высшая точка-образ этого противостояния между сестрами… кстати, ты в курсе, что Кончаловский потом эту идею спер у Бергмана, также обыграл эти танки в своей «Асе Клячиной» через три года?
