Дальше следует микроперфорация: после металлографской печати большие банкнотные листы отправляют в лазерный станок – лазер прошивает в купюре мельчайшие отверстия, которые образуют на бумаге цифру, соответствующую номиналу банкноты. Отверстия видны на просвет, однако на ощупь банкнотная бумага остается совершенно гладкой.
Следующая ступень: цех трафаретной печати. В нем на тысячерублевые банкноты наносятся другие элементы защиты: фиолетовый герб Ярославля из оптико-переменной краски – он меняет свой цвет в зависимости от угла зрения; вместе с тем наносится металлическая ныряющая нить-пунктир и муаровый эффект цвето-переменной полосы. После этого бумага попадает в цех нумерации, где каждая банкнота получает свое числовое имя. Затем следует контроль качества: визуальный – электронными машинками и привыкшими до равнодушия пальцами. Страницу за страницей женские руки с хрустом перелистывают эту финансовую книгу бесконечности, гипнотически прикованные глаза ищут изъяны. Ноздри вдыхают запах краски, давно ставший частью тела, основным ферментом кожи – запах, перемешавшийся с потом, кровью, слизистой и щитовидной. Запах денег – запах, запах, запашок.
Машинист сортировочного автомата двумя руками поднимает предварительно пересчитанную объемистую пачку и кладет ее на ленту транспортера, где происходит повторный пересчет листов, осуществляемый автоматически в приемном устройстве – процесс отражается на светящемся индикаторе. Неоновые цифры в маленьком окошечке с калейдоскопической быстротой сменяют друг друга. Шум прессов, лязг и скрежет поршней, шелест разгоряченной бумаги. Зудящий гул электричества и тяжелые хлопки штамповочных машин. За стеклянной двухметровой стеной теплятся металлические жилы, промасленные, влажные – неутомимая полость огромного механического брюха. Костистый блеск механизмов, глянцевитые провода. Черная блестящая лента конвейера с бодрой степенностью тащит на себе широкие банкнотные листы.
Продольная и поперечная резка – восемь полуметровых математически точных гильотин строгают и рубят, податливая бумага бесшумно множится на двадцать восемь стопок-кубышек, которые сортируют и упаковывают бандерольными лентами с указанием даты, номера бригады и клейма. В цехе готовой продукции денежные кирпичи складываются друг на друга и запаиваются в термопленку.
Далее деньги отправляются в Центробанк, а оттуда в алчущие людские руки:
Денежные купюры хрустят и скалятся, строят аппетитные глазки, блестят жемчугом, выставляют вожделенные бока.
Кровь струится, куражится и пенится, бьет ключом, фонтаном, играет на солнце, впитывается в асфальт, прилипает к рукам, заливает нутро, щекочет небо, брызжет в глаза, оседает на языке – слепит и дурманит, зовет за собой. Лихая, дикая, страстная кровь и денежные знаки.
Через неделю после разговора Дивиля с дочкой позвонила бывшая жена: три часа ночи, подвыпивший режиссер спал крепко – телефон долго вибрировал, по комнате разносилось навязчивое зудение, которое сверлило голову спящего. Михаилу снилось, что он лежит в закрытом прямоугольном ящике и кто-то извне пилит этот ящик лобзиком, а сам режиссер не мог понять: к лучшему эта перемена или к худшему, поэтому затаился и ждал, что будет… Проснулся, продрал глаза, увидел ползающий по тумбочке, как насекомое, мобильник, издававший этот омерзительный, распиливающий сновидение зуд. На экране «Надя». Взял трубку.
– Миша! Мишенька, алло! Ты слышишь?!
От «Мишеньки» у режиссера похолодело в груди: обычно она звала его по фамилии, да и голос сейчас был какой-то срывающийся. Включил лампу, сел на край кровати. Наступил босой ногой на снятый носок и вздрогнул: на секунду показалось, что мягкий носок – это большой осколок стекла. По черным ветвям деревьев в окне режиссер понял: глубокая ночь. Глядя на остроконечные сумрачные деревья, Михаил вспомнил один свой спектакль с похожими декорациями. Ассоциация промелькнула в сознании и улетучилась.
– Да, Надя, что такое? Что стряслось?
Надя не могла сдержать слез. Судя по усталому вою, истерика у нее началась уже давно.
– Ол-я-а-а… Полечка-а-а…
– Да что с ней такое?! Говори, ну!!!
Михаил вскочил на ноги, локтем случайно сбил с тумбочки лампу со стеклянным абажуром, который тотчас же разбился.
