– Да, да, я поняла вас… Вот как подниметесь по лестнице чичас на четвертый этаж, поворачивайте налево в четыреста пятую, – выставив перед собой руку с обгрызенным заусенцами и ногтями. – А морг в подвале, можете туда сначала. Я позову санитара, чтоб проводил. Только бахилы наденьте, пожалста.
Каждое слово произносилось вкрадчивым, почти извиняющимся полушепотом.
– Да, я сначала к дочке лучше. С супругой нормально же все? Мне охранник сказал, что все хорошо.
– Не переживайте за нее… сердце пошалило немного, но теперь она успокоилась, лежит в палате под наблюдением.
Медсестра подошла к своей будке, сунула руку в окошко и нажала несколько кнопок на телефоне, вытащила трубку к себе, обмотав кудрявый провод вокруг указательного пальца:
– Малик, подойти ко мне, нужно в морг родственника проводить… да, прямо чичас.
Положила трубку и повернулась к режиссеру:
– Чичас подойдет, подождите пару минут.
Дивиль кивнул, мельком глянул на калошевидные ботиночки медсестры и сел на жесткую скамью у окна, закрыл глаза.
Через пять минут спускался по лестнице. Уставился в небритый смуглый затылок санитара с проглядывающим из-под волос чиреем. Коричневая плитка и люминесцентный свет. В коридоре с бледно-серыми стенами пахло спиртом и формалином. Вошли в темную комнату, похожую на предбанник. Малик включил свет, взял из шкафчика две шапочки, одну надел сам, вторую протянул Михаилу. Его левый глаз немного косил, неприятно искажая достаточно правильные черты лица.
– Зачем это? – Дивиль выставил перед собой ладонь с шапочкой.
– Чтобы волосы не пропахли.
Михаил так и оцепенел, глядя на санитара: Малик быстро отвел глаза, торопливо натянул колпачок на голову. Дивиль все стоял и смотрел на его полуотвернувшееся лицо, на свежевыбритый подбородок. Было видно, что санитару неловко.
– Халат тоже накиньте, справа висит.
Санитар открыл металлические двери и включил яркий свет. Холодное помещение – длинный прямоугольник с мелкой кремовой плиткой на стенах и темно-коричневым отталкивающе чистым полом. Никелированные квадратные дверцы, напоминающие большие почтовые ящики. В центре зала несколько столов на колесах. Один ожидающе-пустой, а два других накрыты белыми простынями, под которыми угадывались человеческие контуры.
Михаил вошел, бросил взгляд на простыни, потом закрыл глаза: почувствовал пугающее присутствие чего-то невидимого, осязал сейчас это затаившееся присутствие всем своим существом. Снова открыл глаза: он не только видел, что под простынями кто-то есть, он ощущал заполненность этих простыней и энергетическое присутствие чего-то еще, помимо двух покойных – присутствие значительно большего, чем можно было увидеть или понять; от этого пронзительного присутствия становилось не по себе, как-то тесно и взвихрено.
Дивиль не сомневался, что его дочь лежит ближе к стене, хотя на вид фигуры были совершенно одинаковыми.
Михаил сделал несколько шагов, встал ближе. Малик притворно откашлялся, подошел к последнему столу, встал рядом с Дивилем и потянул простыню, которая не сразу откинулась: то ли за что-то зацепилась, то ли прилипла. В голове Михаила вспыхнуло – и тут же погасло, со скоростью мигнувшей электрическим светом лампочки:
Вспыхнула моментальная мысль, режиссерское «я» высунулось наружу и оттеснило отца:
