Наблюдая за происходящим, вспомнил похороны погибших родителей, которые при жизни пожелали быть кремированными, дабы избавить близких от лишних расходов и хлопот. Режиссера передернуло от этих обрывков прошлого, вывалившихся из памяти: три кирпичных трубы Николо-Архангельского крематория с жиденьким черным дымком на фоне пасмурного неба, даже при полном окостенении воображения напоминали ненасытное чрево кирпичных печей Аушвица – по существу, разница была невелика: разве что по Николо-Архангельскому расхаживали не садисты-эсэсовцы, а вежливые служащие, которые сидели на стульях с высокими спинками, ставили красивые печати и с пониманием смотрели на родственников утилизируемого человека сквозь стеклянное окошко, похожее на билетную кассу вокзала (здесь пахло ЗАГ-Сом и юриспруденцией, суета в очередях напоминала паспортный стол, а вежливые служащие предлагали торжественного Баха в качестве музыкального сопровождения и скороговорки священников с кадилом, которые своим присутствием несколько сглаживали циничность расправы с человеческими останками). Вспомнилась и воронья стая попрошаек – рабочих крематория, которые вымогали у родных деньги на помин души, словно разгоряченные проститутки у загулявших клиентов; вспомнились четыре пышущих здоровьем санитара морга – носильщики, которым пришлось отдать четыре тысячи за десять шагов от ритуальной залы до микроавтобуса, так как с Михаилом были одни женщины, и донести гроб с матерью было больше некому – за второй гроб с отцом они попросили еще четыре тысячи; вспомнился дядя Макар – больничный сторож, низкорослый старик с лицом все повидавшего человека, презирающий санитаров за их алчность. Дядя Макар взирал на вереницу покойных с видом духовника, отпускающего грехи (глядя на него, так и казалось, что вот-вот, он перекрестит воздух ладонью и скажет: «In nomine Patris et Filii et Spiritus sancti. Amen»). Но дядя Макар, вопреки своей пасторской внешности, воздух не крестил, а все норовил покрыть матом санитаров и курил без конца свой любимый «LM» красный; вспомнилась женщина из крематория, которая произносила казенные слова прощания, прежде чем спустить гроб на конвейер – женщина, похожая на тех сдобных, блестящих дам, что объявляют мужем и женой, предлагая поцеловать невесту. Михаилу тогда подумалось, что это, наверное, одна и та же женщина, которая работала, работает и будет работать на полставки во всех крематориях и ЗАГСах России…
Надя прижалась к его плечу. Надтреснутый, щекочущий шепот коснулся уха:
– Дай и мне подержать… Дай…
Михаил осторожно вложил прядь в ледяную руку и посмотрел на бывшую жену: сухие материнские глаза. Глинистое, застывшее лицо Нади с чуть удивленно приподнятыми бровями, и эта обезвоженность – обезбоженность? – взгляда напоминала о смерти даже больше, чем свежевырытая могила и кладбищенские кресты, даже больше, чем гроб с Полиной. Хотя на секунду Михаилу показалось: за этой родинкой на шее, за этими плотно сжатыми губами и беленым, свежеприбранным лбом, уже не скрывается та, кого они так любили когда-то и так надломлено по-новому, обновленно любят теперь. Надя же сама сейчас напоминала один из этих крестов, она была настолько обесцвечена, почти стерта, что можно было подумать: это ее собственные похороны, ее собственная смерть. Округлый подбородок и щеки стали дряблыми, будто покрытыми песчаной рябью – лишенная корней, она лишилась соков, и буквально на глазах превращалась в солому.
– Надюша… Мы глупость сделали, что развелись.
Два карих измученных глаза вопросительно скользнули по небритому лицу Михаила, равнодушные, но цепкие, коснулись его холодными зрачками:
– Почему ты сейчас об этом вдруг?
Дивиль взял ее за руку.
– Просто понял, что ты дорога мне… по-настоящему. И самое нелепое, что осознал это, только похоронив нашу Кнопку.
Надя шмыгнула носом. После развода она часто вспоминала их знакомство и совместную жизнь. Впрочем, слово «вспоминала» здесь не совсем уместно. Взгляд, обращенный на пятнадцать лет, прожитых бок о бок с мужчиной, от которого у тебя дочь – это не вспоминание – это почти что ощупывание собственного тела, и уже неважно, как давно вы развелись, все эти годы навсегда с тобой, навсегда в тебе.
Михаил сжал руку:
– Не молчи, Надюш… слышишь?
– Ой, Миша, ну давай еще скажи, что любишь меня?
