Да всем царем казну свою даешь, и нам бы еси ныне сею дорогою дал девять горностаиных шуб, девять собольих шуб, девять шуб куньих, деветь шуб хрептовых бельих, деветь шуб бельих черевьих, деветь паньсырев, да деветь шеломов, да девять тягиляев, да девять шапок черных, да девять шуб лисьих, да деветь сукон илъских, да девять поставов сукна, да девять тысеч гвоздей, да деветь седл и с уздами, да ковш золот, да два ковша серебрены. Да то бы еси все сполна прислал — дружба то (выделено мной. — Б. Р.)969.
В 1558 г. бий Исмаил бин Муса предельно ясно излагал свое видение «дружбы» Ивану IѴ:
Всякой, хто кому друг, тот тово денгами промышляет970.
В унисон таким требованиям биев звучали слова кековата от 1548–1549 гг. — в грамоте от ногайского мирзы (кековата) Ураз-Али бин Шейх-Мухаммеда («Уразлы») к Ивану IѴ говорилось:
Всяково человека есть, что изстари ведетца пошлина (выделено мной. — Б. Р.). И коли наша пошлина до нас не дойдет, и мы после того розгневаемся971.
Под «пошлиной» кековат понимал свою долю «выхода».
Москва же использовала свои глубокие и давние познания о политической конъюнктуре позднезолотоордынского мира, его внутренней иерархии в своих целях, отсекая непомерные, по ее мнению, запросы некоторых наследников Улуса Джучи. В речи послу ногайского бия Саид-Ахмеда бин Мусы князю Кудояру в 1537 г. в ответ на требование бия посылать ему такие же «поминки», как и крымскому хану («царю»), со стороны Москвы звучало:
Ни из начала такое дело бывало, что царю посылаем каковы поминки, таковы бы и ему (бию. — Б. Р.) посылати, и иным мирзам, калгины и иные поминки и иным мирзам посылати. И мы царю урошных поминков не посылаем, коли нам подружат, а наших недругов воюют, толды им от нас и поминки ходят, ни князю и мирзам пригоже чюжих поминков просити972.
То, как вольно в поздний период московско-татарских отношений стороны обыгрывали ситуации, касающиеся «выхода», как свободно они трактовали их в собственную пользу, ярко демонстрирует нижеописанная картина. В 1563–1564 гг. при переговорах между представителями Москвы и польского короля Сигизмунда Августа представитель последней стороны констатировал:
Перекопский царь государю нашему подданный (выделено мной. — Б. Р.), и государь наш его жалует, сукна и кони и гроши и всякую казну многую дает, подданой его, потому его и жалует, свою казну и посылает. — И бояре говорили: мы того не слыхали, что Перекопский царь подданой государю вашему, разве государь ваш посылает к нему казну того для, подымая бесерменство на христьянство973.
Московские бояре справедливо отметили реальные причины этих выплат — создание материальных предпосылок для походов «на христьянство». Так обоюдно лукавили стороны друг перед другом.
Таким образом, приведенные данные источников позволяют расставить некоторые акценты.
Восприятие сторонами одного и того же явления — вещь субъективная, но факты свидетельствуют, что запросы (требования) материальных благ в Степи шли только в одном направлении (из татарского мира в Москву), а сами материальные блага — тоже только в одном, но противоположном (из Москвы в татарские государства). Татарские государства — наследники Улуса Джучи — воспринимали своего прежнего вассала, «русский улус», как донора, с которым нет нужды церемониться и проявлять чудеса дипломатии. Москва же пыталась представить ситуацию таким образом, что все поставляемые ей в Степь материальные блага являются благодарностью (соответственно, сугубо добровольной) за услуги, оказываемые ей теми или иными представителями кочевого мира. Читатель в состоянии сам сделать выводы, чья картина была ближе к реальности.
