Москва и татарский мир полностью

Функционально же для Москвы (как и для Великого княжества Литовского) выплаты («поминки», или «дань») в числе прочего являлись зачастую более дешевым средством предотвращения разрушительных набегов татарских отрядов, нежели возведение крепостей или содержание собственных войск. Для татарских же правителей это были дополнительные материальные блага, которые к тому же способствовали поддержке их внутреннего престижа среди собственной политической элиты⁹⁷⁴.

Из неравенства сторон вытекал и имевшийся между ними антагонизм, вызванный, с одной стороны, неуважением к прежде завоеванным (если мыслить шире — неуважением к слабому); с другой, нетерпимостью к тем, кто «без любви» стал доминирующим партнером в отношениях на долгие столетия (если брать шире — страх перед более сильным актором политической сцены).

Как я уже говорил, главный показатель антагонизма — постоянные военные конфликты между сторонами. Эдвард Кинан вряд ли прав, говоря о том, что военные конфликты были скорее исключением из правил, не нарушая в целом мирного течения отношений⁹⁷⁵. Они как раз нарушали его, причем постоянно, на протяжении всего изучаемого периода. Характерно, что именно в ХѴ-ХѴІ вв. отказ от борьбы с татарами начал восприниматься как недостойный поступок, и вместе с этим новым восприятием подверглось «пересмотру и редакции» и поведение исторических лиц — героев летописей⁹⁷⁶.

Дипломатические реалии татарского мира в отношениях с «неверными» очень выразительно были охарактеризованы последним верховным сейидом Казанского ханства Кул-Шарифом (Шерефи Хаджитархани), на деле знавшим не только практику, но и теорию дипломатии. Он писал о связях Казанского ханства с Московским государством:

И далее приводил двустишье:

Также верховный сейид счел нужным привести поговорку по поводу соседства Казани с Московским государством:

Правители Казани именно «прикидывались», но не являлись друзьями Москве; русские-московиты были для них не кем иным, как «врагами», а само Московское государство — политический сосед — «плохим». Очень яркие и исчерпывающие характеристики. Безусловно, любой взгляд пристрастен, а взгляд высшего духовного лица на отношения с «неверными» — пристрастен вдвойне; однако, как мне кажется, данный подход отражает политические реалии тех отношений вполне предметно. То же самое можно сказать об отношении к татарам со стороны Москвы; данная точка зрения нашла свое отражение в таких же субъективных, как и произведение сейида, московских летописях.

То, что эти тексты — продукт культуры духовенства, в данном случае не искажает сути политической ситуации, изложенной в них; она лишь показана в данных источниках в «концентрированном» виде, утрированно и гиперболизированно, но по сути верно. Тексты, произведенные духовными лицами, дают суть, внутреннее содержание, «скелет» этих отношений; «мясо» же, «мышцы» этих отношений проявляются в светских текстах. Конечно же, это «мясо» всегда «мягче» «скелета». Но суть ситуации проглядывает и сквозь завесу светских источников.

«Единство и борьбу противоположностей» всей этой системы хорошо показывают отрывки из дипломатической переписки между Москвой и ногаями от 1576 г. Разбирая дело о «бесчестье» над послами в Ногайской Орде, Иван IѴ писал бию Дин-Ахмеду бин Исмаилу: