А нечто учнет царь (Мухаммед-Гирей I. — Б. Р.) говорити: дайте мне на том правду, что ко мне брату моему великому князю вперед посылати поминок столко и столко, а учнет именем говорити сколко посылати, и Василью и Илье (представителям посольства великого князя. — Б. Р.) однолично на том правды не дати (выделено мной. — Б. Р.), а отговариватися Илье по великого князя наказу964.
Если хан требовал, то люди уровнем пониже для выклянчивания даров пускали в ход демагогические приемы, взывая ко всему, что только может прийти в голову, например, к выдуманному «виртуальному» родству (грамота Василию III от жены мирзы Бахтияра [клан Ширин] царевны Кутлу [«Кутлу-салтан»; дочь хана Менгли-Гирея] от ноября 1517 г.):
Ведомо б было тебе, дяде моему великому князю Василью, слово то: брата твоего Ахмат-Гирей-салтанову сыну Геммет-Гирей-салтану дочерь свою даем. А наше дате твое дитя (выделено мной. — Б. Р). И на весне, ож Бог помилует, здоровы будем, свадьбу хотим чинити, и телеги нам синим и черленым покрыта надо. И ныне у тебя, у дяди нашего, прошенье наше то: свой еси нам дядя, и мы сестре твоей синяго да черленово сукна просим, и сам пожалуешь, в помочь пришлешь, ты ведаешь965.
Интересно, что даже ногаи, которых некоторые представители историографии считают чуть ли не «вечными холопами» московских государей, сами себя полагали представителями стороны-сюзерена (что являлось в рамках правовых норм той эпохи вполне корректным) и также требовали своей доли пирога — «выхода». В обстановке наивысшей мощи Ногайской Орды 1530-х гг. ногайский бий Саид-Ахмед бин Муса писал Ивану IѴ в 1535 г.:
…и ты (Иван IѴ. — Б. Р.), кто тобя ежегод воевал (выделено мной. — Б. Р.), Магмед-Гирею царю, что давал еси шестьдесят тысяч алтын, и ты то дай (мне — бию. — Б. Р.). Учнешь же спор или затейку чинити, отец наш праведной князь (имеется в виду Эдиге. — Б. Р.) к вам до Москвы дохаживал. А нас перед осенью туто же смотрити тобе надобе, Бог даст966.
Бий требовал себе той дани, которая платилась в Крым («шестьдесят тысяч алтын»), недвусмысленно замечая, что эти деньги платились, несмотря на то что Мухаммед-Гирей I «тобя ежегод воевал» (да и вследствие этого). Он также как бы между делом сообщал, что «отец наш праведной князь к вам до Москвы дохаживал», вспоминая поход Эдиге 1408 г., да и сам угрожал походом: «нас перед осенью… смотрити тобе надобе».
При этом в переговорах с людьми Ногайской Орды московский представитель заявлял мирзам: «а не наймует вас государь наш, дружбу ему делайте»967, заявляя, что все оплаты со стороны Москвы — это не подкуп и не «зарплата» (и уж никак не «выход»), а всего лишь подарки в благодарность за дружбу.
Вот же как понимали «дружбу» с Москвой сами ногаи: тот же Саид-Ахмед писал великому князю и царю в августе 1536 г.:
…ты (московский правитель. — Б. Р.) …с нами прямым другом буди. А дружбе знамя то: пришли нам (выделено мной. — Б. Р.) две шубы собольи, девять шуб хрептовых бельих, две шубы горностайны, две шубы куньи, две шубы лисьи, девять поставов сукна, да пансырь крепок с ыным полным доспехом, да с серебром; да з золотом седло и узду, да три шапки черны, да триста тысяч гвоздей, да девять шуб бельих черевьих, да розных цветов красок, да олифы968.
Ногайская «дружба» была раскрашена в цвета материальных потоков из Москвы: шуб, сукна, военных доспехов, шапок, золотых седел, «розных цветов красок» — ранее, в ноябре 1535 г. бий требовал:
