Москва и татарский мир полностью

Часто исследователи, занимающиеся изучением татарской элиты в Московском государстве, рисуют ее представителей как марионеток великого князя, абсолютно зависимых политических фигур. Однако не исключено, что они находятся под сильным влиянием имперской историографии Московии XIX в. Какой была ситуация, исходя из данных источников? Этот вопрос также не оставался обойденным вниманием историков, но из одного и того же источникового сообщения зачастую можно сделать совершенно разные выводы.

Вероятно, первоначально выезжие татарские ханы и султаны переносили на московскую почву привычные реалии устройства своих дворов. Однако в дальнейшем происходило неизбежное упрощение и видоизменение системы; по крайней мере мы наблюдаем это в зеркале московской приказной документации⁸⁰¹.

Установить правовой статус дворов Чингисидов на раннем этапе (XѴ — начало XѴI вв.) достаточно проблематично. Документов тех далеких времен почти не сохранилось. Поэтому мы можем только реконструировать отдельные аспекты данной проблемы, используя источники XѴI — начала XѴII вв.

В конце XѴ — начале XѴI вв. московский великий князь готов был принимать многочисленные отряды вассалов выезжих крымцев⁸⁰². О последних говорится в грамотах крымским султанам Уз-Тимуру (Издемир) бин Хаджи-Гирею и Девлешу бин Даулет-Яру бин Хаджи-Гирею, приглашавшимся в Московское государство:

Пребывание крымских эмигрантов в Московии, согласно грамотам 70–80-х гг. XѴ в., должно было быть добровольным. Это полностью соответствует политическим реалиям ордынско-московских отношений данного периода. Знать, в том числе и высшая страта позднезолотоордынской элиты (Джучиды), сохраняла некоторое время право отъезда из Московского государства. По крайней мере это относится к крымским выходцам. Хану, а равно и другим представителям верхов крымского общества, обещали:

В грамоте крымскому мирзе Довлетеку бин Эминеку добавлено:

В грамотах султанам Уз-Тимуру и Девлешу Иван III счел возможным опустить пункт о добровольности пребывания и свободе отъезда. Вероятно, этим отчасти и объясняется, почему султаны предпочли остаться в Великом княжестве Литовском, нежели переехать в Московское⁸⁰⁵.

Условия пребывания в Московском княжестве ордынских феодалов регулировались присяжными грамотами на верность⁸⁰⁶. Таких документов было много; в Царском архиве хранились «грамоты шертные городетские Нордоулатова царева, и Салтангаева, и Зенаева (Джаная. — Б. Р.), и Шахъавлиярова, и сеитов, — и князей городетских — а всех грамот 9». В 16-м ящике архива были собраны грамоты только владетелей Касимова. В Царском архиве находились и другие аналогичные грамоты, в частности грамоты Абд ал-Латифа на Юрьев-Польский, на Каширу, на Каширу с окрестными городами, и Мухаммед-Амина на Каширу. В 52-м ящике вместе сосредоточились «грамоты Магмед-Аминевы, как на Кошире был, Абдыл-Летифовы, как был на Юрьеве и поручная ево ж, и запись шертная, и новая Абде-Летифова, как ему дал князь велики Коширу». В 105-м ящике с «казанскими крепостными грамотами» (что символично) соседствовала особая «тетратка, а в ней писано, как пожаловал князь велики Абде-Летифа царя Звенигородом, и Юрьевом, и Коширою и каков ему судебник даван»⁸⁰⁷. Из всех этих документов до нашего времени сохранились лишь грамоты «Абдыл-Летифовы, как был на Юрьеве, и поручная ево же и запись шертная» в копиях, занесенных в посольские книги.

О последнем документе и пойдет речь. Итак, в декабре 1508 г. между Абд ал-Латифом и московским великим князем Василием III было заключено специальное соглашение, которое регулировало отношения между ними и их людьми⁸⁰⁸. Вероятно, некоторые моменты этого соглашения присутствовали и в других «контрактах» с мусульманскими династами, обосновавшимися в Московском государстве. Однако это лишь предположение.