Интересно, что военные действия против Мещеры не воспринимались великим князем Василием III как действия против подвластной, входящей в юрисдикцию Москвы территории и не вызывали дипломатических протестов со стороны московского правителя, хотя и формально и фактически именно он являлся сюзереном данных земель.
Вышеприведенное откровенное заявление крымского хана говорит нам о том, что политическая элита Крыма смотрела на юрт в Мещере как на еще одно татарское владение, на которое определенные линии Джучидов имели потомственные права. Юрт был расположен на территории Московского государства, и великий князь имел власть над ним, однако в то же время он рассматривался как татарский юрт. А в крымских глазах он являлся потомственным владением Ширинов и их сюзерена — крымского хана. Действительно, этот московский юрт превратился для крымских феодалов в дом-вне-дома, в некую колонию, куда они приезжали на «опочив» и на более постоянное проживание и получали материальную поддержку и возможности военной службы со стороны Москвы. Этот татарский анклав, как и другие подобные «места», становился интегральной частью степной системы «юртов-уделов», точкой взаимосвязи татарского политического мира и Москвы.
По мере ухудшения отношений с Крымом в 1510-х гг. передача этих земель в руки врагов Крыма (после смены династии в Касимове на большеордынскую) означала лишение крымских кланов источников дохода. В то же время для Москвы оставить юрт в руках крымцев означало собственными руками создать «пятую колонну» на своей территории, особенно опасную в случае дальнейших военных действий. Мещерский Городок, расположенный на граничащих со Степью южных территориях, стал бы в таком случае клином, передовой базой для татарских рейдов на Московское государство, если бы он оказался в руках враждебных сил. Москва оказывалась в особо затруднительной ситуации, показывающей, насколько глубоко она была интегрирована в политическую систему Степи862.
Ногайская Орда не занимала в позднезолотоордынском политическом пространстве того места, что принадлежало Крыму. Тем не менее она являлась одним из важнейших политических образований, сформировавшихся после распада Улуса Джучи. В отношении количества населения и, соответственно, военной мощи она периодически выходила на лидирующие позиции в татарском позднезолотоордынском мире. Поэтому неудивительно, что именно ногаи занимали второе после Крымского ханства место по влиянию на внешнеполитическую историю Мещерского юрта. Ногаи не считали, в отличие от хана Мухаммед-Гирея I бин Менгли-Гирея, Мещеру «своим юртом», но это не мешало представителям ногайской элиты постоянно перемещаться из Ногайской Орды в Мещеру и обратно.
Появление ногайской знати с подчиненными ей группами в Мещерском юрте можно датировать концом XѴ — началом XѴI вв.863 По-видимому, это событие было связано с активизацией Ногайской Орды в Поволжье начиная с 1480-х гг. Однако тогда ногаи прибывали в основном из Крыма864[191]. Но и позже ногаи продолжали различными путями проникать в Мещеру. Это подтверждает целый ряд данных. К примеру, в составе послания ногайского бия Саид-Ахмеда бин Мусы («Шейдяк») малолетнему Ивану IѴ Васильевичу содержались отрывки из письма некоего Ураз-Берди к своему сыну Есень-Берди, который жил у некоего князя Мунмыша в Мещере. Похоже, что он появился в Мещере после того, как попал в московский плен, захваченный касимовскими казаками, хотя великого князя и уверяли, что он «не воевати ходил, торговати»865.
Известно, что во второй половине XѴI в. к московскому государю неоднократно приходили на службу многие ногайские мирзы, причем зачастую они по нескольку раз возвращались обратно в Ногайскую Орду и вновь шли служить великому князю и царю866. В их числе были мирзы Махмуд бин Юсуф («Маметеи»), сын бывшего бия Ногайской Орды Юсуфа бин Мусы, Мустафа бин Тотай бин Саид-Ахмед («Мустофа»). Очевидно, в основном они сосредоточивались в Мещерском юрте у хана Шах-Али бин Шейх-Аулияра[192].
К примеру, ногайский бий Исмаил бин Муса в 1553 г. ссылается с Иваном IѴ по поводу «Елаир (
