На уровне повседневности в Касимове отмечаются «странности», также совершенно нехарактерные для других московских городов. Ногайские дела сообщают некоторые интересные детали о нем. В середине XѴI столетия в городе существовала работорговля. Так, человек одного ногайского мирзы «…купил был в Шигалеев Цареве городке (
В 1576 г. в грамоте от Ивана IѴ, посланной к ногайскому нураддину Урусу бин Исмаилу, говорилось:
Да летось посол твои Янтемир купил в Касимове две души полону и в Касимове Ярлагамышем зовут одного человека продал был, да подговорил его опять и оставил у себя. И нам бы его пожаловать — его отдати891.
Возвращаясь на макрополитический уровень, уровень правителей государств, можно добавить следующее. На внешнеполитической сцене Касимов имел как символическую, так и практическую ценность: назначение и выбор хана на его престол часто становились предметом дипломатических переговоров и однозначно влияли на отношения между Москвой и ее татарскими партнерами. Как было показано в главе 1, одним из важнейших вопросов для Москвы во второй половине XѴ — первой половине XѴI вв. было создание благоприятного баланса сил с татарскими государствами, образовавшимися после распада Золотой Орды. Касимов и его правители активно использовались в этой тонкой дипломатической игре.
К примеру, бывший крымский, затем касимовский хан Нур-Даулет бин Хаджи-Гирей (годы правления в Касимовском ханстве — 1486–1490), бывший родным братом правящего в то время в Крыму хана Менгли-Гирея бин Хаджи-Гирея, являлся грозным оружием московской внешней политики по отношению к Крымскому ханству892. Его династические претензии на ханский престол в Крыму были подкреплены его реальным правлением в этом государстве, и это позволяло оказывать эффективное давление на политику Крымского ханства, заставляя Менгли-Гирея корректировать свои действия в связи с линией московского великого князя. Причем реально пытаться усадить Нур-Даулета на крымский престол было совершенно не обязательно. Чуть позже Москва пыталась использовать этот опыт, приглашая к себе султана Ахмеда бин Менгли-Гирея[194].
При этом интересно, что, несмотря на «оппозиционность» Нур-Даулета правившему на тот момент в Крыму хану Менгли-Гирею, сам факт принадлежности Мещерского юрта крымской династии воспринимался положительно, хотя это и создавало проблемы крымскому хану. Когда после смерти последнего представителя крымской династии в Касимове султана Джаная бин Нур-Даулета выбор Москвы в назначении на касимовский престол пал на Шейх-Аулияра бин Бахтияра, большеордынского Джучида[195], это вызвало общее возмущение в Крымском юрте:
Над Нур-Довлатовыми и над Касымовыми слугами на нашем юрте недруга нашего сына Шаг-Влияра, того ли тебе пригоже, взяв, держати?895
Градус этого возмущения практически не спадал на протяжении всей первой половины XѴI в.896[196] Москва умело манипулировала касимовским престолом как средством достижения своих собственных внешнеполитических целей.
Итак, московские правители активно использовали свой географический и политический фронтир, Мещеру, или Касимовское ханство, как «кнут и пряник» для своих татарских союзников и оппонентов. Касимов успешно совмещал в себе две функции: он был как военным щитом южной границы Московского государства, так и средством дипломатического давления на «недругов» великого князя897.
Расположенность в пограничной зоне, что делало контакты со Степью иногда попросту вынужденными, давнее наличие татарских поселений на данной территории, включая родовые владения Ширинов, правление крымских Гиреев, свободный приезд-отъезд татарской знати в Мещеру и обратно в позднезолотоордынские государства и в то же время верховный сюзеренитет московского великого князя и принадлежность ему как его «вотчины» делало Касимовское ханство своеобразным островком Степи в Московском государстве.
Учитывая, что юрт в Мещере просуществовал около 100 лет, а также то, что в дальнейшем Москва стала использовать практики, апробированные в Касимове, в том числе и на старомосковских землях, в самом центре своей территории, можно предположить, что существование татарских анклавов каким-то образом отразилось и на месте самой Москвы в позднезолотоордынском политическом пространстве. Насколько обоснованны эти догадки, покажет материал следующего параграфа.
