— Ты что, охуел, Лимоныч? Такого не бывает. Природа создала всех с разными рисунками на кончиках пальцев. Говорят, даже рисунок кожи на подошвах ног у всех разный.
— В любом случае, что за манера хватать народ на улице. И почему нас?
— Я старшину об этом тоже спросил, почему нас. Он говорит, вы оба бледные, особенно твой кореш с длинными волосами. Худые, плохо одетые. В понимании милиции, Лимоныч, мы как раз больные люди.
Через час, вручив поэту вельветовую тетрадь, а Ворошилову его бутылочки, их отпускают. Надев шляпу, сын человеческий еще раз внимательно оглядывает обоих.
— Мы, начальник, люди искусства, ты плохого не думай, — басит Ворошилов. — Хочешь, заходи ко мне, я тебе картинку подарю? Адрес у тебя есть?
— Шагай уже, деятель искусства… — Мрачный молодой человек отворачивается.
В Москве светло-серо. И едет по Садовому, грозно гудя, отряд поливальных машин. Направляется на задание.
— Ко мне спать пойдешь, Игорь? Революционер у своих якиров собирался заночевать. В крайнем случае ляжешь на полу…
— Пойдем. Хотя пока доберемся, уже вставать надо будет, а не ложиться… Вдохни-ка, Лимоныч! Сладко пахнет воздух свободы. А ты не находишь? Спасибо старшине и его дочке. Я с ним контакт сразу же завязал. Я с простыми людьми умею. Если б я не завязал контакта, сидеть бы нам часов до одиннадцати дня, пока не пришел бы замначальника. Глотнем за освобождение?
— Глотнем. А у меня сердце не остановится?
— Шутишь. Напротив, заколотится энергично.
Остановившись у края тротуара, они чокаются миниатюрными сосудами.
— За восход солнца! За искусство, за Москву, Лимоныч! Твое!
— Твое, Игорь! Будем!
Над их головами высоко на столбе оживает репродуктор. Откашлявшись, алюминиевый цветок вдруг выдувает в полную мощность:
Размахивая руками, как физкультурники на первомайском параде, два блудных сына советской Родины устремляются, рассекая Москву, к кушеровской квартире.
— Как ты думаешь, Лимоныч, я гений?
— Тебя что, Игорёк, Губанов успел укусить? От него бешенством заразился?
— Лимоныч, а ты знаешь, что у индейцев человек, победивший вождя племени, снявший с него скальп, сам становится вождем…
— Интересно. Ты в Белых Столбах эти знания приобрел?
— У индейцев Лёнька, молодой вождь племени, назывался бы что-то вроде… Большая Губа. Так как ты его победил и опозорил, сняв бутылкой скальп, то теперь ты как бы вождь племени, Лимоныч!
— Племя только забыли спросить. Меня даже Алейников не признает.
— Не существенно. Победил — значит, стал вождем. И по индейскому поверью, его сила в тебя вошла. Ты теперь главный…
— Хватит пиздеть, Игорёк…
По мере продвижения наших героев к центру улицы столицы все гуще наполняются народом. Новый день 20 мая 1969 года навис над Москвой, прикатившись с востока.
В эпоху и Москву, дабы выявить их размеры и особенности, был запущен автором поэт-харьковчанин, но мог бы быть употреблен и любой другой тип. (Так рядом с Хеопсовой пирамидой или Реймсским собором ставят феллаха, гида-проводника, или туриста-японца, оказавшихся под рукой, дабы подчеркнуть грандиозность архитектурного памятника.) Харьковчанин был выбран за особенную едкость взгляда и честную придирчивость. (Он таки был честным юношей и честно дочитывал трудные книги. В 1965 году ему досталось на треть разрезанное издание «Толкования снов» Фройда. Он разрезал и прилежно дочитал книгу. Двумя десятилетиями позже он поднял с тротуара еврейского квартала в Париже роман «Люсьен Левен». Книга была дорезана до 115-й страницы. Продираясь сквозь французский язык, он дорезал и «Левена».) С участием харьковчанина была сделана серия снимков и звукозаписей в различных местах столицы, в различных ситуациях.
Проблуждав с нашим шпионом в эпохе, возвратимся в условное сегодня. Предадимся со страстью эпилогу. Эпилог — это замочная скважина, прорубленная из условного настоящего в свежее прошлое, являющееся будущим по отношению к далекому прошлому. Увиденное сквозь замочную скважину эпилога обладает крепостью приговора суда и обжалованию не подлежит. Приступим к чтению приговора.
Лобастый волчок, спасибо вовремя подставленной руке Славы Ринго, легко отделался тогда. Лён, говорят, хранит с благоговением осколки штофа, разбитого о голову гения. Лён — один из немногих, кого бури времени не оторвали от Москвы, и даже не сорвали с Болотниковской.
Со своею скальпированной жертвой агрессор встретился лишь через пару лет. Путешествуя по Москве под землей, он стоял как-то себе у двери вагона, собираясь выходить на «Лермонтовской», как вдруг на «Кировской» разошедшиеся двери обнажили перед ним стену крикливо-одетых контркультуристов. «Лимонов! — радостно возопила гадкая молодежь. — Мы идем праздновать вернисаж к Бордачёву. Идем с нами!» Не подумав, он вышел к ним. И проследовал с ними с перрона к эскалатору. У эскалатора в волчьей шапке стоял его враг Губанов и смотрел на него исподлобья… Он шагнул к врагу:
— Лёня, я давно хотел перед тобой извиниться за тот случай. За бутылку… Я был пьян…