— Да, я вчера женился на москвичке. Для этого и в Москву приехал.
— Фамилия жены?
— Берман Евгения Николаевна.
— Адрес?
— Цветной бульвар… дом…
— Пройдите со старшиной в соседнюю комнату…
Уходя, цепкая рука старшины обхватила предплечье, поэт слышит:
— Почему вы носите в карманах всю эту стеклотару? Вы что, наркоман?
— Да ты что, начальник, больной я, сердце у меня ни к черту. Меня по нескольку раз в день хватает! Как сердечную мышцу сведет, я глотаю эту гадость…
В комнате, куда приводит его старшина, множество железных ящиков, столы, лампы, какие-то провода и большой магнитофон с крупного диаметра алюминиевыми кассетами. На одном из столов — перепачканные черной краской тряпки. Смахнув тряпки на пол, старшина извлекает из хаоса предметов черный валик с рукояткой и, выжав на край поверхности стола краску из тюбика, раскатывает ее валиком. Откладывает валик. Возится с пачкой желтых листков.
— Дай-ка левую руку…
Поэт протягивает руку.
— Расслабь кисть. Я с тобой не здороваться собираюсь. Я отпечатки пальцев у тебя буду брать.
— Зачем? В чем я виноват? Мы себе шли по домам, никого не трогая.
— Ты что, музыкант?
Старшина прижимает его большой палец к столу и потом — к желтому листку. На листке остается жирная сетка — рисунок кожи. Листок, замечает наш герой, разделен на квадраты — для каждого пальца отдельно. По всему листку мелким шрифтом надписи на иностранном языке.
— Почему музыкант?
— Пальцы у тебя аккуратные… Или вор… У карманников тоже деликатные щупальцы.
— Такой родился. Наследственное… Старшина, а почему нас, в чем дело? У меня за всю мою жизнь ни разу отпечатков не снимали. Я боюсь.
— Ничего не знаю. Давай вторую руку…
Он сидит, вытирая руки тряпкой на скамье, и ждет Ворошилова. От желто-грязного света в дежурной комнате очень хочется спать. Почему их забрали? Ненормально. Обычно милиция хватает, если ты что-то совершил у них на глазах. Ну, ударил кого-нибудь, разбил стекло, скандалишь пьяный, украл… Но чтобы так вот, идешь домой, а тебя — в отделение и снимают отпечатки пальцев… странно. Он сотни раз пересекал Москву ночами, и никогда его не останавливали, не говоря уже о том, чтобы задерживать… И что теперь будет? В квартире Берманов, в обнимку с пухлой Женей, спит лже-Эдуард. Если мусора поедут или уже поехали выяснять, а существует ли Евгения Николаевна Берман, и обнаружат там еще одного Эдуарда Вениаминовича Савенко? Что будет? Страшно подумать. А Губанов? С головы его обильно лилась кровь… Разбил ли он череп Губанову или только рассек скальп? А если гений умрет в скорой помощи, по дороге в больницу… От кровоизлияния в мозг? Ну а что, разве был другой выход из положения? Если бы он не врезал наглому гению, то Лёнька имел бы право презирать его после этого всегда, до скончания дней его. И унижал бы при каждой встрече, как унижает он многих, Володьку Сергиенко, например… Нет, другого выхода у него не было. В этой ситуации, в данных обстоятельствах, принимая во внимание среду и ее обычаи. А если копнуть глубже в себе самом, то следует признаться, что ему хотелось схлестнуться с вожаком стаи. С первой же встречи. Игорёк и понесенное им унижение послужили лишь удобным предлогом.
Эд мог бы схлестнуться с лидером еще на праздновании дня рождения младенца… глубоко обидеться за Володьку Сергиенко… Тогда он еще не был готов, по-видимому? Получается, что он не столько отстаивал свою или игоревскую мужскую честь, но скорее посягал на власть… Способен же Эд не отреагировать на толкнувшего его на улице человека, большое дело… Ой, ни хуя ему не будет, пионеру, до самой смерти. Человек, способный так истошно провопить «Мамочка, убивают!», не умрет.
Игорь появляется из недр отделения, чем-то довольный. Большущий нос его особенным образом изгибается, как бы предчувствуя выпивку. Он опускается на скамью и шепчет другу на ухо.
— Я все выяснил, Лимоныч… Старшина мне все рассказал. У его дочки та же болезнь, что и у меня…
— У тебя ни хуя никакой болезни нет. Ты симулянт, значит, дочка старшины тоже симулянтка?..
— Я серьезно, Лимоныч. Я его расколол, нажаловавшись на сердце. У его дочки, оказалась, именно сердечная недостаточность, он с ней, с беднягой, возится. Так вот, нас сейчас выгонят на хуй из отделения на все четыре… Им нужны только наши отпечатки. Здесь, у Парка культуры, совершено убийство. Две ночи тому назад. Какой-то больной зарубил топором дворничиху и ее двух детей, семи и девяти лет… Причем больной выебал бедных деток до того, как прикончить. Старшина говорит, что за всю его мусорскую жизнь не видел такого… Кровищи… Короче, кошмарная история. Министерство лютует, требует результатов. Начальника милиции уже сняли к хуям…
— И они решили хватать честных людей искусства на улицах…
— Больной оставил отпечатки пальцев. Четкие и много… Вот они и пытаются наугад. Соседи никто ничего не видел и не слышал. Кроме отпечатков — никакого следа. А преступника, говорят, тянет на место преступления…
— А если отпечатки совпадут?