Увы, творческое наследие смогизма полиняло со временем. Находясь в постоянном возбуждении от собственной гениальности и отверженной проклятости, смогисты не нашли времени созреть. Сырые и рыхлые произведения той эпохи читать скучно. Они переслащены и противно благородны. Вопреки утверждениям множества умных книг, написанных о неисправимом отличии советской системы от других социальных систем, презрев государственные границы, смогисты исповедовали те же идеалы, что и миллионы их сверстников по всему «цивилизованному миру». Перефразируя Эрика Сигала, автора популярного бестселлера того времени «Лав стори», можно сказать о них: «Они любили „Битлз“, Баха и себя». В квартире Алейникова обряд бутылки совершался под Теодора Бикеля, Баха, Вивальди и пластинки «Битлз», периодически подвозимые Ларсом Северинсоном. Хозяин квартиры, как и многие смогисты, любил «Битлз». Его жилец, друг-Иуда-харьковчанин, «Битлз» решительно не любил. И к поколению смогистов и «Битлз» себя принадлежащим не чувствовал. Они казались ему со всеми их благородными порывами (Родина, свечи, дуэли, желтые подлодки, борьба с Драконами и Злом) приторно-сладкими и нечестными. Ханжество и спрятанные неблагородные желания чудились ему за их человеческими манифестами. Он понимал, что не подходит в их поколение, потому что зол. Думал: «Ну, если и это не мое, то что же мое?» Ему нравились едкие парадоксы Василия Розанова, приходно-расходная книга (каковой у него самого не было) была ему, да, дороже всех сладких писем Тургенева к Полине Виардо. Но мягкость Розанова он не одобрял. Как и его запутанность в щупальцах христианства. Ему нравился долгопрудненский философ «дед» Кропивницкий, он тоже считал, что современный человек излишне развил социальную часть жизни, но раздражала кротость «деда». Жертвой он быть не хотел. Он заглядывался, открыв рот, на последнее движение — сюрреализм. Еще в 1967 году Бахи наклеили ему на картонку портрет Андре Бретона, вырезанный из некролога в «Пари-матч». С тех пор Бретон кочевал с ним с одной московской квартиры на другую. Бретон ему импонировал. Вождь. Лидер. И еще тем, что, как и Лимонов, он родился в городе, незначительное название которого нормальный человек не удержит в памяти. Тинчебей… Дзержинск…
[19]. Он не сомневался, что, родись он на двадцать лет раньше, он решительно и добровольно поливал бы эсэсовцев из калашникова, как дедушка Федор и дядя Юра. Но его же привлекала не германскость эсэс, но Культ Силы. Короче говоря, он понял, что ни к смогистам, ни к какой другой группировке не принадлежит. Может быть, потому и избежал участи жертвы эпохи.
Но вернемся к судьбам героев книги. После выселения из кушеровской квартиры (Кушером) пути поэта и Революционера разошлись. Позднее Эд встречал Володьку здесь и там, но Революционер выступал в роли эпизодически промелькнувшего среди прочих лица, и горячих дискуссий не случалось. Перелетев на Западный Берег, поэт стал обнаруживать все более крупное имя Революционера в списках узников, представляемых западными президентами или министрами советским руководителям. Упрямый, Революционер не раскаялся, как это сделал обожаемый им некогда Петька, друг Якир. Коммюнике организаций, надзирающих с Запада за правами человека в СССР, неизменно называют Володьку каменщиком и так же неизменно сетуют о его якобы в клочья разорванном здоровье. (Заметим, что те же организации много лет утверждали, что Щаранский и Сахаров умирают от ста болезней, но благодаря «тиви» мы можем лицезреть время от времени мордатого Щаранского в Израиле, и бодрого, несмотря на семь десятков за плечами, академика в Москве.) Бескомпромиссный, Революционер и в настоящее время сидит в заключении, при столь либеральном режиме! Каменщик или нет, но у Володьки-революционера, вне сомнения, оказалась психология простого человека. Простой же человек, если залупляется, то это надолго. (Марченко — до смерти, Буковский — до тотального предательства Родины.) Он не понимает условности игры и не может, вдруг пробормотав: «Ах, глупо как все, боже мой!» — отступить в сторону и расхохотаться над собой. Ну сиди, дорогой, время тебя обтекло! Оппонент Революционера по дискуссиям в Уланском успел объехать полмира. «Каждому свое!» — скажем мы, бессердечные, перефразируя мрачных шутников, вывесивших это изречение над воротами концлагеря.
Наташа Алейникова, устав от ежедневного алкоголика-поэта, вышла замуж за запойного художника. Если Бог даст автору время и снабдит его желанием, автор напишет о Наташе распространенно в следующей книге. Какая удивительная русская женщина, однако, не правда ли? От запойного у Наташи родился ребенок.
Злодей Морозов разошелся с Аллочкой и женился на другой женщине. У него тоже ребенок. (Те, кто не умер, родили ребенков. У судьбы, как видите, нет фантазии.)
Леванский, Рита Губина, Серёжа Бродский, Дубовенко, Таня Самойлова и ее ребенок давно исчезли из виду, качаются где-то в океане жизни.