— Ой, мама! — Губанов хватается за голову. — Убивают! — Осколки штофа замедленно и нешумно сыпятся с головы гения на пол. Некоторые из них уже успели окраситься крепкой кровью гения. — Мамочка! Убивают! Маммма! — Держась за голову, Губанов приседает на пол и укладывается боком, собираясь и разжимаясь, как креветка, к которой прикоснулся сачок добытчика.
«Почему он так смешно вопит? Так по-бабьи, и почему вспоминает маму, в нормальной жизни он, кажется, с мамой не очень ладит».
Лён, мышца предплечья вспорота и на паркет каплет кровь, кричит что-то, чего Эд не слышит, и пытается отнять у преступника опасный осколок, горлышко с десятком острых лезвий, все еще сжимаемый им. «Как получилось, что я поранил и Льна?» — не понимает преступник.
В детскую вбегает странным образом, как бы впрыгивает двумя ногами сразу, двумя рантами ботинок-«говнодавов», двумя несвежими штанинами поднимая ветер, приятель его. Униженный и оскорбленный Игорёк с ходу ударяет «говнодавами» в ребра поверженного обидчика. (В стае всегда есть молодые волки, готовые поддержать бунт смельчака против власти лидера.) Это у меня, должно быть, шок, догадывается преступник, потому я вижу происходящее в замедленном темпе. Скорость действительности сбита моим шоком. Выходит, я шокирован? Странно… Мне казалось, что я спокоен!
— Гад! Гад! Смерть гадам! На Урале таких убивают при рождении!
— Мамочка! — Закрыв руками кровавую голову, Губанов ползет к стене.
Лия, ее брат, Анна, две незнакомые женщины, пара целовавшихся до сих пор в кухне ленинградцев наваливаются на провинциалов, избивающих коренного москвича.
— Вон отсюда! Вон из моего дома, бандиты! — Лён широко распахивает дверь.
— Мой плащ…
— Без плаща обойдешься, бандит!
— Плащ! У меня там лекарства…
— Лови свой грязный плащ, и никогда чтоб не видел я тебя в моем доме!
— Умираю… Доктора! Милицию… Мамочка!
— Вы убили его… безумцы!
Дверь захлопывается, и они скатываются единым шаром по лестнице. Ворошилов, поэт Лимонов и Анна Моисеевна.
— Вы убили его, безумцы! Вам нужно покинуть Москву немедленно!
— Тварь такую не жалко… Спасибо, Лимоныч, за подмогу…
Они потеряли Анну у остановки такси. Испугавшись возникшей из темноты, клаксоня, излучающей свет, как космический корабль, скорой помощи, Анна метнулась за угол и исчезла. О потере самой Анны, не перестававшей ругать их и называть убийцами, они не жалели, стало тише, но у Анны в сумочке остались деньги. Все деньги. Они заглянули во все ближайшие подъезды, кричали: «Анна! Анна!» Безрезультатно.
— Идем, Лимоныч, пехом, она давно остановила частника и свалила.
— Куда идем? Даже до метро шагать с полчаса, а от «Профсоюзной» до «Кировской»? Да у нас вся ночь уйдет на это путешествие.
— Ты знаешь лучший выход?
— Ладно, пойдем. Как там забытый мной мудрец сказал: «Большая дорога начинается с самого обыкновенного первого шага»?
Меж темными коробками одинаковых домов идут два путника через ночь. Спит Союз Советских Республик, спит Москва, закрыты станции метро. Майский ветер свободно гуляет по широким щелям улиц между новостройками. Прохожих нет, и только проносятся редкие автомобили.
— Вся жизнь человеческая, Игорь, — это серия ударов бутылками по головам… Во времена твоих Евангелий уже существовали бутылки или народ пил из амфор?
— Кстати, о бутылках… Хочешь дерябнуть боярышника, Лимоныч? — Вынув из плаща крошечную бутылочку, Игорь взбалтывает ее, сковыривает с пробки воск, бережно вынимает пробку. Запрокидывает голову.
— Что за гадость?
— Ни хуя не гадость. Чистейшая настойка. Употребляется для стимуляции сердечной деятельности.
— У тебя что, сердце больное? Никогда не слышал, чтоб ты жаловался.
— Эх ты, темнота харьковская… Это ж крепче медицинского спирта. И вкуснее. А стоит 9 копеек пятидесятиграммовая крошка. То есть 18 копеек сто грамм!
У станции метро «Парк культуры» их арестовывают. Поэт так и не успевает узнать оригинальной позиции Игоря по отношению к христианству. Он лишь успевает услышать хвастливое: «Я зашел дальше Ницше по пути отрицания христианства, Лимоныч! Дальше! Сын человеческий…»
Тут-то от одного из деревьев у края тротуара отделяется именно сын человеческий в плаще и шляпе.
— Уголовный розыск. Предъявите документы.
— Ты что, милый, охуел, в три часа утра…
— Молчать!
— Мои документы дома, в Белых Столбах, начальник! Лимоныч, у тебя паспорт с собой?
— Зачем он мне? Я только когда на Главпочтамт хожу, беру паспорт, чтоб до востребования получать.
Еще два типа появляются за их спинами, отрезая дорогу к побегу.
— Пройдемте с нами! Для проверки личности.
— Куда это? Мы ни в чем не виноваты. Идем себе домой. Денег нет на такси, вот и идем. Мы бедные художники. Бедные, но честные, начальник… Не ворюги какие-нибудь…
— Мы разберемся. — Сын человеческий, в шляпе, которого Игорь назвал начальником, беззлобно, но твердо кладет руку на ворошиловское плечо.
— Пошли, отделение рядом. — Сын человеческий номер два хватает поэта тяжелой рукой за локоть.
— Начальник?
— Чего — начальник? Шагай себе… Раз ты ни в чем не виноват, чего тебе, парень, бояться?
