— Где мои брюки, Лимон, какашка! Жопу прикрыть нечем! — Прочно бронированный маской «племянника Мариенгофа», с удовольствием произносящий слова «жопа», «член», называвший приятелей «какашка», кем он был, Судаков-Сундуков? Кем он был? Мы знаем о добившихся видимого успеха, а о таких вот темных рыцарях, закованных в доспехи цинизма, что? Ничего. Души эти, не поделившись с миром своей тайной, уходят и вянут в стороне.
Вновь прибывшие входят в квартиру. Однако через несколько минут сторонний наблюдатель может видеть выходящих Алейникова и Ворошилова с сумками в руках, озабоченно отправившихся куда-то быстрым шагом.
Следует правильно понимать их пьянство. Серьезными западными исследователями давно уже отмечено суперобилие бутылок в русской литературе, а значит, и в жизни. Однако не следует преувеличивать алкогольность бутылок, нажимать на то, что они в себе содержат. Собрание народа вокруг бутылки прежде всего — социальная драма.
Бутылка служит как бы очагом, вокруг которого может расположиться человеческий коллектив. Как бы является невидимый режиссер, ставит на стол (камень, траву, садовую скамейку, подоконник, бревно) бутылку портвейна, и все — декорации готовы, сверхмодернистская пьеса может начаться. Дело за актерами. И они послушно открывают рты… В Союзе Советских не существует некоторых институций, абсолютно необходимых простому человеку. И вот вокруг бутылки стихийно возникает возможность говорить. Бутылка как бы знак: нормальные правила нормальной жизни мгновенно отменяются, признаются ненормальными, и начинается пьеса — другая реальность. «За бутылкой» можно сказать что угодно. Сказанное за бутылкой очень редко вспоминается и цитируется в нормальной реальности, и только исключительный подлец может из нормальной реальности предъявлять претензии к сказанному за бутылкой. Так поздние венецианцы на несколько дней в году, во время карнавала, имели право на маску, на дебош, на смешение классов. Прославленный русский алкоголизм на деле не есть алкоголизм, но особая социальная церемония, спектакль, ОБРЯД.
Ля-богема, контркультура, концептуалисты, новые люди — они, однако, не убегают от народного обряда. Более того, в их среде, подкрепленной и интернациональными традициями, и легендами их класса («А Модильяни, а Скотт Фицджеральд с Зельдой как пили!» — взывал Алейников к справедливости, отстаивая право на алкоголь), а богема — вне сомнения — социальный класс, ОБРЯД БУТЫЛКИ и совершался чаще, и принимал могучие оперные размеры.
Вначале на сцену выходили лишь два-три персонажа, каждый нестройно выпевал свою арию. Затем они выпевали общую групповую арию. Входил еще персонаж, с бородой, скажем, в очках и ярко-синих джинсах. Вчетвером они перемещались в другой акт, в иное место действия, в комнату, увешанную иконами и темными портретами, где сидела молодая женщина в шали и провинциальными прудами отсвечивали несколько тусклых зеркал. На самый крупный сундук ставилось несколько длинношеих бутылок с болгарским вином, и женщина, привстав, исполняла свою арию. Четверо, кто подойдя к узкому монастырскому окну, кто опустившись на колени посереди комнаты, сложно соединяли свои арии… Вдруг раздавался закулисный грохот, назревал конфликт, вступали в схватку два голоса (две воли), нарочито театрально хохотал ассистент фокусника Стесин в полосатом костюме, но вдруг останавливался, испуганно хватался за ухо, убегал в туалет… В туалете он вынимал из внутреннего кармана пиджака тюбик клея БФ-2 и аккуратно подклеивал ухо к черепу. Стесин считал, что уши его слишком отстоят от черепа… Хлопали двери, женщина волочила за собой платье, обегая комнату.
— Яковлев — геее-нииий! — рычал Стесин.
— А если мы придем к власти… — шипел, раскинув руки, Революционер в мятом черном пиджаке, борода как у Одиссея на вазе — кинжалом в синий воздух, лишь сегменты зрачков понизу глаз видны. — Ты думаешь, мы позволим вам печатать все, что вы хотите? Как бы не так! Ха-ха-ха-ха! Ха-ха-ха!
Совершался ОБРЯД БУТЫЛКИ.
А алкоголь? Каждый поглощал такое количество алкоголя, какое желал поглотить. Стесин, участвуя в обрядах бутылки, почти не пил. Он не любил алкоголь. Алейников обожал алкоголь, и, обладая крепким украинским здоровьем, вывезенным из Криворожья, мог выпить много.
После семинара смогисты подошли к нему сами.
— Мы вообще-то вас пришли послушать, — сказал тип с челкой и в темных очках. — Нам сказали, в семинаре Тарковского гений появился. Приехал из Харькова. — Физиономии кудлатых анархистов разнузданно улыбались за совершенно серьезной физиономией темно-очкастого.
«Смеются?» — спросил себя поэт.
— Спасибо, что пришли. — На всякий случай он решил быть осторожным.
— Но ваш шеф, я так понимаю, правит вами железной акмеистской рукой, — загоготал здоровенный бородач с полувыгоревшей гривой волос. Такими видел наш поэт в иностранных журналах скандинавских хиппи.
— Может быть, ты нам почитаешь немного, старичок? И вообще, давай познакомимся. Я — Аркадий Пахомов. Поэт. — Бородач крепко сжал руку харьковчанина.
