Может быть, повинуясь этому разочарованию, он не позвонил Ринго Старру. Он замкнулся на некоторое время в себе самом и опять писал стихи по десять часов в сутки. Анна Моисеевна, еще не освоившая профессию купли-продажи (или «импорт-экспорт»), скучала и часто с самого утра отправлялась к подругам «в город», как она выражалась. И впрямь, Беляево было чем угодно — деревней, полем и лесом, но не Москвой. Подруг уже было две. В подкрепление к Воробьевской/Письман переселилась в Москву красавица Женя Кацнельсон. Только теперь мужем Жени был не физик Заяц, но некто Беляев — художник Агентства печати «Новости», молодой и очень хорошо зарабатывающий холостяк-алкоголик. Женя привычно взялась за реанимацию. Анна Моисеевна увеселяла подруг, рассказывая истории и… немаловажное обстоятельство при бюджете семьи 30 рублей в месяц — столовалась (прекрасное старое слово!) по месту работы. Анне Моисеевне платили как компаньонке — спутнице английских леди. Поэт питался исключительно югославскими порошковыми супами (на пакетиках был изображен для куриного супа — петух, для грибного — пара грибов) и съел их столько, что сумел возбудить в себе вечную ненависть к порошковым супам.
О, романтическая голодная юность! От Беляева не были видны купола златоглавой, а то бы наш герой подобно Растиньяку мог нависнуть над ГОРОДОМ и произнести что-нибудь остроумное.
В февральскую оттепель значительно похудевший поэт плелся как-то по сочащейся всем телом Москве. Ему, ослабевшему от водянистых супов, пальто казалось тяжелее, чем обычно. На Пушкинской улице он столкнулся с бородатым Пахомовым.
— Эдик Лимонов!.. Старичок, куда же ты пропал? Идем со мной в «Яму»? У меня в «Яме» с Володькой Алейниковым свидание назначено.
— Яма?
— Самый знаменитый пивной бар в Москве. Помещается в подвале. Пошли?
— Не могу. Денег нет.
— И у меня нет. Но там работает знакомый мужик. Он мне в долг даст. Пошли.
Он пошел и был всосан в водоворот их страстей.
В большом подвале было шумно, воняло соленой водой и рыбой, как на рыбном рынке. Множество мужчин различных возрастов радостно галдели у стоек и столиков. Было сыро, как в море, и даже срывались брызги пены, впрочем, пивной. Они выпили по несколько кружек пива и сжевали две тарелки креветок. В долг. Алейникова не было. Безобразно толстый и розовый молодой парень Слава (бывший боксер, согласно Пахомову), выяснив, что они не уходят, выдал им в долг четвертинку водки, сам же открыл ее и разлил поровну в пивные кружки. Обещанный Алейников не появился и после этого.
Они встретили его, когда поднялись из бара на поверхность Пушкинской улицы. В шапке с опущенными ушами, несмотря на оттепель, Алейников закричал: «Аркадий!» — и бросился к ним с другой стороны улицы. За ним следовал высокий толстомордый парень в меховой шапке, надвинутой на самые глаза. По тому, как ловко, но слишком быстро и неестественно лавировал второй лидер СМОГа между автомобилями, можно было понять, что он нетрезв. Конопатая восторженность и взрывчатая желтость алейниковского лица (не нездоровая, но желтизна снопа соломы) выдвинулась, вспыхнув, к ним.
— Ну Володь, ты совсем охуел! На два часа опоздал. Как так можно?
— Прости, Пахомыч, но приехали Наташины родители, и вот Коля Мишин зашел…
— Здорово, Аркадий! — Толстомордый ударил Пахомова по плечу.
— Познакомьтесь, ребята, — Эдик Лимонов, поэт из Харькова. Очень хороший поэт…
— Здорово, Эдька! — Алейников поглядел на него радостно и с удовольствием. Как выяснилось позже, он редко на кого глядел с неудовольствием. Его взгляд обладал особенностью выделять объект, на который он направлен, вынимать объект из действительности и сообщать ему чувство собственной исключительности. Алейникова многие любили тогда. У него не было врагов. И это фамильярное обращение его к человеку, первый раз в жизни увиденному, как к родному брату, с которым писали в один горшок, «Здорово, Эдька!». Оцените, а, каково! Сразу зацарапывает к себе в друзья. Что же удивительного, если «Эдька» прямо с этой встречи у пивной (уже смеркалось, свертывался в небе жидкий вечер, хлюпала вода под ногами прохожих) почувствовал себя лучшим другом Алейникова.
Он не ощущал, что Москва — столица нашей Родины, довольно долго. Понимал, что да, но не ощущал. Ему бы с самого первого дня нужно было пойти, как делают простые люди, посетить Кремль, приблизиться к Царь-пушке и Царь-колоколу, побродить у тухлой Москвы-реки, съездить в Загорск, вглядеться в лики икон и даже — почему нет — спуститься под землю, в Мавзолей, поглядеть на забальзамированного вождя племени. Ведь именно эти, казалось бы, вульгарно-открыточные пошлости и возвышают Москву в столицу Союза Советских, всея Руси. (Так Эйфелева башня и Лувр делают Париж Парижем.) Он же начал с жителей Москвы. И бродил, разглядывая их критически, свежими глазами провинциала.
