Он стал коллекционировать знакомства. К карте-схеме его связей (он начал ее после потемкинского восстания в ЦДЛ, начертив в центре большого листа бумаги красный кружок и обозначив его «Я») резво прибавлялись новые фамилии. Интер-объединенные в компании («Брусиловского», «Стесина», «Славы Льна», «Алейникова»…) фамилии самосцеплялись как куски колючей проволоки и размножались. Ему пришлось приклеить еще один лист. Потом еще один. Карта-схема складывалась, как географическая карта.
Он понимал, что родился и живет в полувоенном, суровом государстве, с малоулыбчивой историей и холодной, льдом затянутой географией. Из школы он вынес активную нелюбовь к христианству и уверенность в том, что национальному характеру русского народа куда более подошли бы буддизм или ислам. «Если бы князь Владимир выбрал в 988 году ислам, татары не подчинили бы Русь!» — сказал он однажды Анне Моисеевне. Бородатые бояре вызывали в нем отвращение, но Иван Грозный не нравился ему еще больше, ибо походил на визгливого и истеричного персонажа, выдуманного нелюбимым им Достоевским. Русская история раздражала его своей сонной снежностью. На общем супово-сонном послеобеденном фоне лишь раз в столетие вдруг мелькнет розовая рубашонка какого-нибудь белокурого царевича Димитрия, но на веселое пятно тотчас набросятся брюхатые парубки — опричники-милиционеры (с кухонными широкими ножами!). Или возникнет вдруг невесть откуда, не из русского ли воздуха, в зеленом кафтане веселый и злой Царь-кот Петр (Петр и Ленин ему нравились, как и фотография молодого Сталина в рваном шарфике)… Вымпела развеваются над сизой водой, невские тучки — розовы, пузырится музыка… но выкупался Царь-кот в студеном море и исчез. Народ тотчас же переоделся в скучные костюмы. Ягода клюква, ягода морошка, кровь, кумач да военного кроваво-золотого генеральского цвета рублевские иконы — вот и все, что есть яркого в России. Ну еще дурачки юродивые. «Дурачок любит красненькое», — говорила мама Раиса Федоровна. Подразумевалось, что не дурачок — серьезный человек — любит серо-говенное…
Почти «тэст туб бэйби»[1] — гомункулус из пробирки — Эдуард, не помнящий родства, наткнулся на ГУМ и выбрал его в символы Москвы и Союза Советских. В первый раз попав туда с Анной по надобности спекулятивного бизнеса, он впоследствии заходил поглазеть на кипящие, как ворошиловский лабардан в кастрюле, темные, светлые и желтые племена. На второй день пребывания в столице поэт посетил Музей изобразительных искусств имени Пушкина и, войдя туда, тотчас же осведомился у старушки-служительницы: «Как мне попасть в зал импрессионистов?» Помимо зала импрессионистов (единственно эта группа чешского словаря была представлена в музее) он соблаговолил посетить лишь зал Древнего Египта.
В Мавзолей он не пошел (идиот!) из чувства протеста против традиции козьего племени обязательно поклониться мумии мертвого вождя. Противоречие это: влечение к мумиям пятитысячелетней давности и отталкивание от мумии сравнительно современной возможно объяснить также незримым, но сильным влиянием (анархическим!) окружающей среды. Третьяковскую галерею он игнорировал, потому что, считая себя сюрреалистом, презирал реалистов. Кремль он игнорировал под влиянием Чаадаева. Гусарский офицер, умерший больше столетия тому назад, сумел развратить его еще в Харькове. Зачем же идти любоваться на символы бессилия Родины? В ушах поэта, лишь только он оказывался у окон ГУМа, из которых была удобно видна Красная площадь, неизменно шуршал антисоветский (с английским акцентом) голос гусара: «Царь-пушка, которая никогда не стреляла, Царь-колокол, который никогда не звонил… Царь-пушка, которая… Царь-колокол, который…»
Ему бы следовало отмахнуться от наваждения, закричать: «А сам-то, а сам-то ты кто, политик, диссидент брезгливый!» — и высмеять тщеславного гусара, с большим удовольствием принимавшего у себя царских генералов со всеми их аксельбантами и эполетами. (Лесть, их благородие, прототип современного психодиссидента, таки любили.) Однако тот факт, что «коммунисты» не печатали письма Чаадаева, точно так же, как и стихи Лимонова, останавливал поэта в его посягательствах на авторитет гусара. Своих не бьют, и если в них сомневаются, то молча. Поэт морщился и в Кремль не шел.
