Современный человек ненадежен. Обыватель в этом отношении даже лучше богемы или интеллектуалов. Он, пусть и преследует мелкие свои обывательские цели, но преследует их аккуратно. Сука, блядь, Мишка изленился в своем азиатском Казахстане. Чай и гашиш[3] покурил пару лет, вот и стал полностью другим человеком. В Харькове он не был таким распиздяем. Эд идет к переходу через кольцо, размышляя о феномене гашиша[4]. Алейников недавно дал ему прочесть журнал «Москва» с воспоминаниями художника Добровольского о Хлебникове. Хлебников любил гашиш[5], оказывается. Однажды он и Добровольский так накурились (дело происходило в 21-м году, во время похода Красной армии в Персию), что, когда чайхана загорелась, у Хлебникова не было ни сил, ни желания выползать из-под тента, где он лежал обкуренный. Добровольский выполз, и уже вместе с чайханщиком они нырнули в пламя и сумели вытащить Хлебникова… Так и Мишка обазиатился, даже двигаться стал медленнее.
К его большому облегчению, он застает Мишку у «Волги». На Мишке выходной костюм Морозова и галстук и рубашка Алейникова. На ногах его, увы, ему принадлежащие нечищеные стоптанные туфли. У Алейникова и у Морозова меньший размер обуви. У Мишки — сорок четвертый!
— Где тебя хуй… Миш?..
— А я вас ищу. — Мишка невозмутимо нагл. — Волноваться уже стал, от волнения даже поссать захотел, побежал отлить во двор.
Мишка указывает куда-то себе за спину. Врет или не врет, уже не важно. Главное — пришел.
— Держи паспорт и свидетельство о браке. И полезай к жене.
Взяв документы, Мишка подносит их к носу и шумно втягивает воздух:
— Ух, как свежо пахнут документики! Фальшак всегда хорошо пахнет!
— Если вы не садитесь, я жму на газ! — Злое лицо шофера присоединяется к его же локтю в окне «Волги». — Я опаздываю. Договаривались на короткую ездку до Цветного.
— Не бзди, прорвемся! — Вульгарно улыбаясь, Мишка лезет в машину.
Эд захлопывает за ним дверцу. «Волга» сдвигается с места.
«Еще один маленький этап преодолен, — думает Эд, глядя вслед „Волге“. — Еще один шажок к прописке сделан. Зачем ему прописка? Конечно, вовсе не для того, чтобы устроиться на службу в московское учреждение или на московский завод. Он хочет сам располагать собой, рабства он не ищет, не для того он от рабства избавился. Прописка избавит его от страха, от ежедневной нелегальности, заставляющей его шарахаться от каждого милиционера на улице. А еще?»
«А ты женишься на мне после того, как получишь московскую прописку, Эд?» — спросила вчера Анна. Как будто бы в шутку спросила, а на самом деле с тревогой все же. «Почему нет, — думает Эд. — Анна — верный человек. Только зачем жениться. Что это изменит?.. В любом случае об этом еще рано думать». Пока только заключен брак. Лишь через месяц Женя намекнет папе Берману о том, что она хотела бы прописать мужа на папиной жилплощади. Жилплощадь — одна из нескольких могучих тем, звучащих в симфонии жизни советского человека. Может быть, самая могучая. Прописанный Эдуард Савенко будет иметь право на ровно одну четвертую площади семьи Берманов. Он может спокойно, если захочет, обратиться в суд, и суд постановит путем обмена отдать ему одну четвертую, и все тут. Хочешь или не хочешь, папа Берман, — отдавай! Если у тебя, папа, 36 метров, то суд заставит тебя ограничиться 27 метрами (на папу, маму и Женю), а отдельную комнату в девять квадратных метров получит Эдуард Савенко! Плацдарм в Москве будет захвачен. Толстушка Женя и ее семья должны решиться на определенный риск, прописывая к себе Савенко. Откуда им знать, что захват квадратных метров противен душе поэта, что он не способен на мелкую подлость, что у него множество пороков, да, но других. Мелочная же борьба за метры и куски всегда казалась ему столь же унизительной, как борьба за сидячее место в трамвае.
Жизнь народная вопиюще неинтересна во времена, когда на углах бульваров не стучат дробно пулеметы и голодные толпы не берут штурмом продовольственные магазины. Эпохи пищеварительные и мирные не поставляют никакой информации учебникам истории и являются как бы белыми страницами в жизни человечества. Посему автор, желающий создать серьезное эпическое произведение, всегда помещает героев в ситуацию войны, революции или народного бунта. Так как уже более сорока лет на территории испуганного проявлениями своего собственного варварства (во Вторую мировую войну) «цивилизованного» человечества не происходит ни войн, ни революций, то авторы цивилизованных стран не создают эпических произведений. После Шолохова этим занимаются латиноамериканцы: только в странах третьего мира еще разгуливают эпические персонажи и смерть машет косою широко и вольно.
