Размышляя, поэт обнаруживает себя топчущимся почему-то у троллейбусной остановки на Садовом. Поверху, по воздвигнутой над впадиной Цветного бульвара эстакаде, прут в сторону площади Маяковского самосвалы, автобусы и автомобили. Проскочил тяжело и мощно линейным кораблем могучий двадцатипятитонный самосвал «Минск», из щелей в брюхе его просыпался на эстакаду и вниз гравий. «Гравием засыпали время от времени площадку перед литейным цехом, — вспомнил он. — Если уж почва слишком пропитывалась бензином и мазутом…» Мазут жгли в бочках, обогревались таким образом, ребята из другой его бригады, на несколько лет раньше, зимой с 60-го на 61-й год, когда он вкалывал монтажником-высотником. Жлоб крановщик Костя еще похвалялся, что трахнул как-то, приехав в деревню к родителям, младшую сестру. Их положили в одну кровать. «Чую, свежей пиздятиной тянет от сеструхи», вопиюще вульгарная фраза эта запомнилась Эду на всю жизнь…
Визг тормозов, гулкий звук удара металла о нечто куда более мягкое. Крики нескольких женщин. Эд опускает взгляд с эстакады вниз. Посередине Садового, в старомодном пальто, простая палка в стороне, лежит тело. Еще мгновения назад его там не было. Плоти, собственно, не видать, она полностью прикрыта пальто, но судя по длинным седым волосам, поверженная — старуха. В полсотне метров, широкий, вильнул в боковую улицу зад грузовика, очевидно, это он сбил старуху и теперь улепетывает. Из-под волос, подмачивая их, медленно, торжественно выкатывается тяжелая волна крови. Странно темная, она подползает к уроненной неподалеку потрепанной хозяйственной сумке и лижет ручку ее. Медлит и течет дальше — под большую картофелину.
— Была старушка, и нету! — Водитель троллейбуса спрыгивает на тротуар. — Почему-то весной их особенно тянет под колеса. На моих глазах за неделю третья. Ладно самой-то ей жизнь, может, и не дорога, а вот человек из-за нее сядет. А у него наверняка жена, дети.
Водитель, скуластый мужик с седыми висками, вздыхает:
— Самоубийца, не иначе. А то зачем же в здравом уме переходить перед троллейбусом. Ведь везде написано: «Не обходите остановившийся транспорт спереди!» На моем ящике тоже написано…
— Может, еще жива?
— Какой там… Грузовик не быстро шел, но много ли ей надо. Такая на лестнице оступится и, пожалуйста, ваших нет, в ящик сыграет.
Народ любопытный, как все они, окружает тело. Появляется милиционер, регулировщик движения, в белых перчатках и с белым жезлом. Пассажиры троллейбуса, поняв, что водитель будет давать показания, бормоча ругательства (жестокие москвичи), бегут к другому троллейбусу, остановившемуся сзади первого.
— Эд! Что случилось, Эд? — Анна Моисеевна, собственной персоной, округлившиеся глаза, букет сирени в руках, появляется перед ним — сошла со второго троллейбуса. Только теперь он вспоминает, что он делает на остановке. Он ждал Анну. Они договорились здесь встретиться.
— Старушку грузовиком тюкнуло. Кажется, насмерть.
— Ой! Я не хочу видеть смерть. Пойдем скорее отсюда, Эд! — Анна поднимает сумку к глазам, защищаясь от невыносимого зрелища. Однако в этом нет надобности. Густая толпа зевак в любом случае ограждает их от трупа. — Почему ты не надел хотя бы другой пиджак. Ты выглядишь ужасно! Как все прошло, почему ты молчишь? Все в порядке?
— В порядке. Штамп влепили. Теперь ты будешь грешить с женатым мужчиной. Другого пиджака у меня нет… полосатый я оставил в Харькове.
— Покажи паспорт!
— Паспорт у Мишки в кармане, естественно. Он же теперь Эдуард Савенко. Он опоздал, мудило гороховый. А Нелька с Иркой молодцы, уже ждали у ЗАГСа, когда я пришел.
— Понюхай, как здорово пахнет, Эд! Почему ты никогда не покупаешь мне цветов?! — Анна с наслаждением погружает лицо в сирень.
Эд наклоняется к букету. Сквозь аромат сирени возможно различить запах пыли…
— Пойдем через сквер, Анюта?
Они входят в сквер, еще свежезеленый по весне. Пыль еще не успела покрыть зелень. Скамьи густо усажены народом. По пять, шесть и даже по восемь задниц на скамью. Перекресток Садового с Цветным бульваром — оживленное место.
