Длинноволосый бледный юноша в лоснящемся на локтях и коленях черном костюме — поэт в героический период его жизни. Рядом идет приземистая женщина в плаще цвета шоколада без молока. Она водружена на каблуки, звонко ковыряющие асфальтовую тропинку меж газонов с цветами и диких трав, — подруга героического периода жизни поэта. Представим себе, что мы сидим на скамье, а они поравнялись с нами, миновали нас и прошли вдаль. Мы видим их со спины… Бульварные птицы — воробьи, голуби и пернатые посложнее кричат с ветвей, оглашая занятие территории. Трудная континентальная зима позади. Шорох колес и звонки троллейбусов, шаги прохожих, губная гармоника, крики детей — и вдруг, как лист грубой бумаги разорвали, разошлись с неприятным треском небеса, и оттуда полилась вода. Дождь! Майский ливень. Поэт и его подруга вскрикнули, взглянули в небо и побежали от одного дерева к другому, неравной величины кляксами заметались по импрессионистическому полотну бульвара и, найдя боковой выход, устремились к нему. Он ведет как раз на угол Цветного и Второго Волконского переулка. Там будет свадьба.
Присутствовать гостем на своей собственной свадьбе оказалось занятием очень нервным. Главный конспиратор, наставлявший других, как себя вести, уже через полчаса он сам опростоволосился — назвал Мишку Мишкой. Ему бы заткнуться и сделать вид, что ничего не случилось, папа Берман, кажется, даже и не расслышал промашки. Он же глупейшим образом принялся объяснять, что харьковские ребята иногда звали Эдуарда Савенко Мишкой, то есть медведем, за его рост и телосложение. Рост, положим, проходил, казался правдоподобным, больше метра восьмидесяти, но телосложение Преображенского трудно было определить как медвежье. Костлявому, исхудавшему во время пробега Казахстан — Москва, Преображенскому больше подошло бы прозвище Ко́злы. Анна и Бахчанян оттоптали поэту ноги под столом, а упрямец все вилял, пытаясь выпутаться из ситуации, в которую сам себя загнал оплошностью.
Свадьба сидит за длинным пиршественным столом, сооруженным из нескольких столов, занятых у соседей. Во главе — молодожены, выглядящие глупейшим образом. Женя, с наколотым косо белым накрахмаленным венчиком, раскраснелась. Шоколадные глазки косо, под стать венчику, улыбаются. Ситуация, главным образом то, что ей предстоит настоящая брачная ночь с Мишкой, ее забавляет. Серолицый Мишка? Ему, кажется, все похуй. Если нужно ебать Женю, он будет ебать Женю. Поволжскую немку, девушку Эрику, — с ней Мишка спал в Казахстане — нашли мертвой. Мишка испугался, что его обвинят в убийстве Эрики и сбежал из… Эд даже не знает, в каком городе жил Мишка и была убита Эрика. Кажется, Мишка назвал Тольятти. Где итальянцы строят автозавод.
— Я хочу поднять тост за мою дочь Евгению Николаевну и за дорогого Эдуарда Вениаминовича. — Маленький бухгалтер, сверкнув очками, встает, держит рюмку очень далеко от себя. — Пожелаем им счастливой супружеской жизни и успехов в построении семьи!
— Горько, Женька! — кричит Наташа Алейникова так страстно, словно это не фиктивная свадьба, а брак по любви.
— Горько! — поддерживает Сальери-Морозов. (Почему Эд пригласил Морозова? А он его не приглашал. Это дело рук или Жени, или Алейникова. А может быть, Сашка явился сам. Не станешь же спрашивать. Богема ведь, а не высшее общество.)
«Эдуард Вениаминович» и новобрачная поднимаются. Мишке-Эдуарду приходится согнуться вдвое. Целуются. Женя с видимым удовольствием, обнимая шею Преображенского пухлыми руками.
— Горько! Горько! Горько! — с ненужным энтузиазмом вопят гости, и Мишка-крючок и баллон-Женя слипаются вновь.
— Ты тоже имеешь право на брачную ночь, Эд… — шепчет Бахчанян на ухо другу. И смеется.
Эд думает, что, если бы не Анна, не возникло бы всех этих сложностей. И это он бы сидел сейчас рядом с Женей и, когда ушли бы гости, занялся бы блужданием по ее пухлостям. Утверждают, что новобрачная много и охотно трахается. Анна… Он поглядывает через стол на подругу жизни. Подруга торопливо поедает винегрет. Слишком торопливо, по его мнению, и слишком жадно… Почувствовав, очевидно, его взгляд, подруга останавливается. Улыбается ему. Поднимает бокал с вином и тянется через стол к его водочной рюмке.
— За тебя, Эдка! Чтоб все было хорошо!
— За нас, Анна!
