— Почему ты так решил? Понравился. Энергии в нем — хоть воду кипяти на человеке. Трепло он только, по-моему. Неужели все эти истории с ним происходили?
— Подвирает немного. Он, как эта болезнь называется, бля, забыл, мне Гробман говорил… а — «мифоман», вот! Однако я к нему прихожу, Лимон, не сказки его слушать, а энергией от него заряжаться…
— От тебя самого можно энергией заряжаться. Орешь и пенишься. Куда тебе еще энергии… Слушай, а что ты думаешь о его работах?
— Гениальный скульптор! Не хуже Генри Мура!
— Я серьезно, Виталик. Что ты, на хуй, все у тебя гении.
— Я не виноват, что мы живем в эпоху, когда гениев целое созвездие.
— Ну да, и все они по счастливому стечению обстоятельств собрались в Москве.
— Эрнст с Урала, как Ворошилыч. Родился в Свердловске. И мама у него еврейка. Эрнст — жид, как и я. Наш брат, жид, — очень талантливая нация, ты замечаешь, Лимон?
— Что ты орешь на всю улицу: «Жид! Жид!»
— Лимон! Ты и Ворошилыч — исключения из правила. Хохлы. А в основном все гениальные люди в Москве — жиды. Я, Гробман, Кабаков, Янкилевский, Эрнст, Вейсберг, Миша Швацман, Сапгир, Рабин…
— Виталик, ну что ты пиздишь. Алейников — не еврей, Холин — не еврей, Айги — чуваш, Ситников — русский… Чего пиздеть зря!
— Все, все — жиды! Да здравствуют жиды! — заорал Стесин. Его обычный прием. Когда у него кончаются аргументы, он пытается победить глоткой. Прохожие на проспекте Мира испуганно обернулись на пару странных юношей. Стесин сменил тогда уже полосатый костюм на стеганый. Полиэстеровые узкие брюки и куртка были сделаны в Швейцарии для катания с альпийских гор. В Москве костюм служил Стесину и летом, и зимой. Поэт — длинно-густоволосый, в черном. Впечатление складывалось такое, будто два актера после спектакля, не переодевшись, вышли в город и прогуливаются. То, что они не из самой распространенной советской действительности, — сразу ясно, однако они равноправно принадлежат той эпохе. Не только густобровый Брежнев, космонавты и советские танкисты, высунувшиеся из люков в Праге, но и они — бледные, наглое меньшинство. (Наглое от того, что меньшинство?)
— Мне его мышцы не очень, честно говоря. То есть я не против мышц и даже за, но как-то по-домашнему все это выполнено. Грубовато, не знаю, уместно ли такое слово, неэлегантно.
— У Эрнста, хоть он и член Союза, на бронзу денег нет, — сурово сказал Стесин, будто это поэт был виноват в том, что у Эрнста нет денег на бронзу. — А в гипсе выполненные скульптуры выглядят всегда хуевее… Ты, Лимон, вообще-то своих критиковать не должен! Понял? — Стесин остановился на троллейбусной остановке и прислонился спиной к столбу. — Эрнст — наш лидер, можно сказать! Во всяком случае, один из наших лидеров. Ты лучше Вучетича критикуй, понял?
— Бог мне лидер! — ответствовал заносчивый юноша, возмутившись в который уже раз в жизни засильем коллектива. Оказывается, и у паршивых овец, сбившихся в стадо, быстро создался свой коллектив, и следовало, оказывается, опять подчиняться его воле, пренебрегши своими индивидуальными пристрастиями.
— Эрнста я не критикую, а высказываю легкое подозрение. Тебе только. Вучетича же работы я плохо знаю. А вот то, что он сделал в Сталинграде, мне нравится. Охуенно, когда живые танки в стену вмонтированы. Монументальный фашизм, говорят, ну и пусть, но ведь здорово! А Эрнст разве с его мышцами и торсами не к фашизму тяготеет? Если разница между ними только в том, что одного изругал Хрущев, а другого похвалил, то мне на скандалы положить, мне объект искусства подавай!
— Поехали, теоретик хуев, я тебя борщом накормлю. Зайка приготовила.
Стесин запрыгнул в троллейбус. Поэт последовал за ним. Никогда еще теоретические разногласия не разругали поэта с оппонентами до степени отказа от пищи. И тем паче столь редкой для среды, в которой общается наш герой, как борщ.
С Эрнстом он стал общаться. Ездил к нему заряжаться энергией, так никогда и не приняв до конца его скульптур и рисунков. Иной раз Эрнст оптом закупал у поэта десяток сборников, чтобы продавать и дарить их своим влиятельным и именитым друзьям. Через Эрнста стихи Лимонова попали к братьям Стругацким, уехали в Армению и Грузию.
Однажды, выходя из мастерской Неизвестного, поэт увидел большелицего человека в макинтоше и синей допотопной фуражке. «Сын Хрущева!» — толкнул его локтем спутник. Председательско-колхозная фуражка эта, такие возможно было увидеть разве что в фильме «Кубанские казаки», настолько поразила поэта, что перекочевала позднее в стихотворение «Колхозное». Сын Хрущева его не поразил.
«Шиз» в Москве оказалось куда больше, чем в Харькове, и каких! О, какие в Москве обнаружились замысловато-бесподобные «шизы»!
