Несмотря на то, что обидели не его, Эд внутренне дрожал от возбуждения. Он впервые присутствовал при таком злобном, подлом издевательстве главаря над членом своей банды. Он не понимал… Эпатаж, но кого? Своих? Может быть, потому, что Сергиенко окончил уже один институт, работает химиком в НИИ и учится на вечернем в Литературном институте и тем самым принадлежит как бы к истеблишменту? Но сам-то Губанов живет с вполне буржуазными, по советским стандартам, родителями пионером? «Какой мудак, и какой подлый мудак», — подумал Эд нервно.
Инцидента не произошло. Волчок оставил Сергиенко в покое, занявшись раздачей ударов другим членам стаи. Мощной лапой он время от времени врезал тому или иному самцу, и жертва, не отвечая на удары и укусы, предпочитала, взвизгнув, поджать хвост и отбежать. Харьковчанин попал на урок биологии, а не на юбилей младенца.
Выбравшись из комнаты, он погулял некоторое время в коридоре, созерцая аккуратно завешенные двери соседей. Длинный и широкий, с окнами, коридор наводил на неизбежное умозаключение, что до революции квартира служила комфортабельным жилищем одной буржуазной семьи, купеческой, докторской или офицерской. Хорошей холодностью до сих пор несло от стен несмотря на то, что снаружи в Москве царило азиатское лето. Предчувствуя, может быть, бурю, старушки спрятались в свои комнаты и не подавали признаков жизни. По облупленному во многих местах, но очень чистому желтому полу (где они достали такую яркую краску?) ползал… виновник торжества. Тристашестидесятипятидневная рожица его была красна и улыбалась.
— Ну, как ты себя чувствуешь? — спросил его Эд, присев рядом с юной тушкой.
«Гры-ум-фа!» — прокряхтел ребенок и пополз вдоль стены коридора. В луче солнца (Эд вспомнил, что еще день!) дорогу дитяти пересек красивый и легкий таракан на высоких ногах. Русский народ метко окрестил этого именно таракана прусаком. Высокий, стройный и с отличной выправкой таракан действительно напоминал хорошо вышколенного усатого прусского офицера. (Кино, читатель, является в наши времена поставщиком визуальных образов. Прошлый же, докиношный, народ, возможно, мог увидеть прусских офицеров в дореволюционных журналах «Нива».)
Из глубины коридора ему удалось увидеть, как хмуро, поцеловав маму Таню, тихо покинул празднование побитый Сергиенко. Эд не стал усугублять его очевидно достаточно мерзкое настроение и не побежал прощаться. Даже спрятался на некоторое время в кухню, где обнаружил Сашку Величанского, к которому ушла Лиза Сергиенко. Вместе с Сашкой на кухне находились Верочка и уже очень пьяный парень в очках с немецкой фамилией Швальп. Все трое тихо пили портвейн. Эд подумал, что в Харькове редко можно было встретить людей с такими фамилиями, как Швальп, но зато полным-полно было людей с фамилиями Дубовенко или Сергиенко. Может быть, отчасти потому он и взял себе псевдоним Лимонов, дабы отстоять подальше от толпы?
Мероприятие все с большей скоростью катилось под уклон, как оторвавшийся тяжелый товарный вагон без тормозов. Алкоголь и жара полностью разъели тормоза у всех одиннадцати поэтов (Сергиенко удалился). Харьковчанин вдруг почувствовал хорошо знакомое ему переворачивание желудка, почти всегда предвещающее грядущее (вот-вот долженствующее произойти) несчастье. В крайнем случае неприятное происшествие. Ничего общего с расстройством желудка или алкогольным отравлением это явление не имело. Разум харьковчанина остался незамутненным, но подталкивал его орган пищеварения, верный друг его: «Пора сваливать, Эд!»
— Пора валить, Серёжа! — сказал он другу, тяжелому, как мешок с сырой мукой. Он поймал себя на том, что старается держаться поближе к гиганту. Может быть, на случай драки с Губановым? Волчок прочно засел с Рыжовым в обнимку в углу стола и был окружен стеною самцов. Возможно, опьянев, он сделался менее подлым?
— Давай еще только самый чуток погуляем и тогда пойдем, — тихо сказал спокойный Серёжа. — Я тебя провожу.
Им было по пути, предстояло пройти часть Садового кольца вместе, и Эд решил подождать, пока друг «погуляет чуток». Не умилило ли его Серёжкино очень московское «чуток»? «Оч. мож. быть» — как говорил тот же Серёжка. Московские выражения — всяческие «на фига?», «фигушка с маслом!» — умиляли Эда. Он остался.
Смеркалось. Зажгли свет. Включили магнитофон. Разбрелись по коридору.
Все тяжелее и тревожнее ворочался желудок, требуя от владельца: «Пойдем отсюдова, дурак! Сейчас что-то случится!» Он игнорировал тревогу желудка, загрузив голову работой. Он стал их анализировать.
