«Ну и чем сборище поэтов отличается от любого другого сборища? — подумал он. — Тем, что, подойдя к одной из мелких групп, вот этой, скажем, образовавшейся вокруг Величанского, можно услышать повторяющееся словечко „Вопли“?» Речь шла, ему удалось это выяснить, отстояв минут десять рядом, о статье некоего профессора Палиевского в журнале «Вопросы литературы» (по-московски «Вопли»). В статье якобы подло «обсерался» уже 45 лет как покойный гениальный Велимир Хлебников. Словечко «обсерался» в применении к обожаемому им Хлебникову показалось харьковчанину большим кощунством, чем нечитанная им статья Палиевского… Сборище поэтов отличается от сборища простых людей присутствием литературных тем в разговорах… Однако основной, полублатной тон поведению компании задает Губанов. Почему поэты должны быть приблатненными? Что тут хорошего? Харьковчанин пытается забыть такие манеры, а вот московские поэтические юноши их культивируют. Хорошо, разберемся… Возможно, это желание следовать традиции. Франсуа Вийон был вором и бродягой, Есенин был алкаш и шлялся по Москве с ворами… Ну о Франсуа Вийоне ничего не узнаешь, так давно он жил, а вот Есенин — шлялся ли? Сундуков утверждает, что Есенин был двустволкой, то есть спал и с мужчинами, и с женщинами, активно предпочитая мужчин. И что его, сундуковский, дядя Мариенгоф, известный эстет, русский Жан Кокто, — был любовником Есенина. Расставались они редко: Толя и Серёжа. Это в стихах, желая на публику впечатление произвести, Есенин писал, что:
А на деле обжимался Серёжа белобрысый с мрачным высоким брюнетом — дядечкой Сундука. И у Губанова его блатарство — тоже поза, решил харьковчанин. И Рыжов его, с которым он в обнимку целый вечер сидит, — не бандит, и сам Лёнечка — сын себе советской служащей и инженера и дома в тапочках ходит.
— Серёжка, ты читал книгу Даниельссона «Гоген в Полинезии»? — спросил он как бы отсыревшего приятеля.
— Нет, Эд, не читал, — дружелюбно ответил тот, разворачиваясь со стулом. — А что, интересное произведение?
— Разоблачающее миф произведение. Рассказывается о реальной жизни Гогена в тропическом раю, восстановленной по документам и свидетельствам очевидцев. Ты знаешь, например, что Гоген был вынужден питаться на Таити европейскими консервами? Он не умел ловить рыбу, а отправившись в горы за дикими бананами (все банановые деревья в деревне кому-то принадлежали), свалился, сломал руку и долго болел после этого. А его жена, подросток-девочка, оказывается, трахалась со всей деревней, ибо таков был таитянский обычай, женщина принадлежит всем мужчинам, ничего предосудительного в этом таитянское общество не видело. Гоген уходил рисовать, а девочка его ебалась преспокойно в тени кустов и деревьев со своими кузенами и с любым, кто пожелает…
— Да, — сказал Серёжка и тускло, но дружелюбно улыбнулся. — Этого надо было ожидать.
— Ты понимаешь, Серёжа, что меня потрясло… Что швед этот, Даниельссон, взял себе и спокойно, по-шведски, подошел к проблеме — поехал и разломал миф, не оставив камня на камне. А миф-то какой красивый был! Глазастые таитянки с круто-синими волосами, красные реки… Земля хлебных деревьев, пальм… Рай, откуда Господь еще не изгнал человека. И вот в раю, оказывается, легендарный Гоген питался консервами, вульгарно, не правда ли?
— Ничего хорошего, — согласился Серёжка.
Ясно было, что Серёжкина флегматичность еще усугубилась от алкоголя и проблема Гогена с консервами его не трогала. Харьковчанина же книга Даниельссона по-настоящему потрясла. Он вдруг открыл, что каждый миф скрывает под собой реальность, часто никак с мифом не сообщавшуюся. Так аляповатая икона конца девятнадцатого века вдруг скрывает, если ее смыть, шедевр пятнадцатого. Но нужно сказать, что открытие это не разочаровало его. Он подумал и решил, что пусть толпы тешатся дешевыми романтическими мифами, — он выбирает реальность. Гоген, питающийся на Таити консервами, обманутый женой-девчонкой, сделался ему куда ближе романтического персонажа со сломанным набок носом в берете. Понравилось ему и то, что Гоген постоянно подсчитывал деньги и мечтал, о чудак, разбогатеть, продавая свои картины…
— Пойдем, Серёжка? Дальше все нажрутся и начнут друг другу морды бить.
— Пойдем, стариканчик.
Серёжка встал. Решив уйти по-английски, они вышли в коридор, который выглядел уже как людная улица. Однако уйти им не удалось. Некто нервный крутанул несколько раз старой конструкции звонок, в момент, когда они уже добрались до двери. Эд открыл дверь.
На пороге стояли трое. Сашка Величанский и Дубовенко поддерживали юношу, с коего обильно стекала кровь. Кровь капала на старый, хорошего дерева, множество раз крашенный пол лестничной площадки. В окровавленном юноше харьковчанин опознал Швальпа.
