Еще в 1632 году по случаю прибытия группы украинских монахов был выдан приказ: «А в церковь их не пущать, а пения слушать в трапезе или на паперти, а святыни им никакие не давать и крестом воздвизательным не благословлять и ко образом не прикладываться». В 1652 году, за два года до Переяславской Рады, чужестранцев выселели из Москвы в Немецкую слободу, а малороссиянин – для тогдашней Москвы было то же, что литвин, что поляк, что иностранец вообще.
Современник писал в 1666 году: «Малороссам и смерть не так страшна, как отсылка в Москву». Дмитрию Туптало вызов в Москву стоил нервной болезни. Стефан Яворский, назначенный рязанским епископом, совершал побег из Донского монастыря в Москве, где его потом держали под надзором. И дальше люди чувствовали себя чужими в чужом московском мире, чужими до самой смерти. Даже Феофан Прокопович, близкий соратник Петра І, главный идеолог нарождающейся Российской империи, даже он в предсмертные дни подытоживал свою жизнь:
«Ні з каких сторон світа
не видно,
Все ненастьє,
Ніт і надежди, о многобідно
Моє щастьє».
Богатое бедами счастье – можно ли более метко оценить успех человека, который достиг наивысших вершин общественной лестницы, которому завидуют, – но он чувствует себя в конечном итоге абсолютно чужим…
Было бы неверно понимать это движение как путь к карьерному росту. Это было также идеологическое движение. Что такое Москва – знали, и все-таки Переяславская Рада состоялась, и все-таки отправились в Москву. Отправились, наверное, потому, что представляли, насколько ниже был там культурный и бытовой уровень. И это было – или по крайней мере так казалось – предпосылкой возможности завоевать Москву. Переяслав в перспективе трех столетий представляется нам началом большой трагедии. Так и есть. Но в условиях 1654 года не было окончательно заложено развитие именно в этом направлении.
Напротив, современникам Переяслав казался исходным пунктом для широкой экспансии. Ничего почти не потеряв политически – ведь Украина сохраняла полную внутреннюю независимость и почти полную независимость внешних отношений, – условия обязывали ее только принять московского воеводу и гарнизон в Киеве и сообщать в Москву о посольствах в Польшу или Турцию и о выборах гетманов, – Украина, казалось, получала военную помощь, а главное – ей открывался путь к культурному завоеванию опасного соседа.
Это было такое время – XVII век, – когда формировались национальные государства на Западе, но в идеологии господствовали универсалистические концепции. Киев, возрожденный центр Украины, выглядел в глазах тогдашнего украинца вторым Иерусалимом. Он был центром духовно-религиозной жизни, а значит и центром культуры. Оттуда должен пролиться свет на весь христианский мир. Врагом были турки, которые владели греками и христианским Ближним Востоком. Орудием, я повторяю, орудием защиты второго Иерусалима – Киева – должна была стать Москва.
Ее военная мощь должна была осуществлять программу украинской интеллигенции. Постоянные призывы к борьбе против турков и татар в проповедях Галятовского, Барановича и всех украинских проповедников XVII века, да даже и самого Стефана Яворского, – не шаблонные призывы, как может теперь показаться, и не результат татарских набегов на Украину, а прежде всего проявления этой универсальной христианской идеологии.
Если не говорить об этой субъективной, идеологической составляющей, дело имело объективную, историческую сторону. Я сказал: XVII век был в идеологии временем универсализма, фактически то было время становления национальных государств. Новое государство возникает только в победе над своими соседями. Вспомним становление Германии уже в XIX веке. Для объединения немецких земель были нужны войны на юге, севере и западе. «И на четыре стороны сабли». Украина Богдана Хмельницкого могла победить по меньшей мере Польшу, Турцию и Москву.
И она это делала. Военные действия осуществлялись относительно Польши и Турции. Актом государственного разума была попытка покорить Москву другими методами. Когда мы говорим о нашей современности, нам известно, что войны ведутся разными методами, что они бывают горячие и холодные, что они продолжаются и когда подписан мир, и когда мир подписать нельзя. Почему же мы не хотим понять этого для XVII века?
Даже военный Переяслав не был концом борьбы. После него Украина разгромила Москву под Конотопом в июле 1659 года и была разбита на полтавских холмах в июле 1709 года. Тем более длительная борьба в культуре.
Если и там Украина потерпела поражение, то это произошло не в результате переяславских соглашений, а в первую очередь из-за причин, заложенных в самой украинской жизни того времени. Переяслав стал началом поражения – в политике и боях, – потому что разные украинские круги вовлекали Москву в Украину, стремясь использовать ее против своих внутренних врагов. Полное понимание этого приписывается еще Мазепе. Или же вспомним об обращении Иннокентия Гизеля, Лазаря Барановича, да и многих других – прислать московских стрелков в Украину.
