– Ну а вас троих, тебя, Мазая и Ильича за тот бой к ордену Мужества уже представили, Фазика – к медали «За отвагу». И того раненого хохла ему как пленного зачтут. Ну, за ваши ранения потом посчитают. А Мазаю ещё и за подбитый танк денег навалят наверное… Тебя после госпиталя «на оттяжку» в роту охраны отправим.
– Но я…
– Всё, Париж, решение уже принято! Ты почти три месяца воюешь. Взвод всё равно расформировывают и будут разбрасывать…
– А Мазай?
– А Мазай сам попросился в инструктора… Сказал, что нога не позволит уже бегать, как раньше. И вообще азарт окучивать нулёвку у него, я так понял, после ранения немного поубавился.
– А других наших пацанов куда?
– Кого куда. Подлечили и тасуют с новичками. Твоего Сизого, я слышал, к себе забрал замом Партизан. А вообще весь наш ШО перебрасывают под Бахмут. Там сейчас жарко будет…Через два дня приедет наша капля и заберёт тебя, готовься.
Я почему-то знал, что у меня будет ещё много боёв. Уже тогда шла знаменитая «Бахмутская мясорубка», куда противник станет кидать всё новые и новые силы. И биться они будут как упёртые. Но я тоже кремень. Меня не сломать, даже если убьют. Почему? А вот, сам не знаю!
Я не был пионером из-за слишком юного возраста и развал Союза застал под столом. Ребёнок лихих девяностых. Отец нас оставил чуть позже, чем я начал ходить под стол. Меня поставила на ноги мать, надрываясь на сверхурочных работах. Когда вырос, то отца толком не искал. Говорили, что он сгинул в другом городе, задолжав большую сумму денег бандитам. Мать долго болела и умерла, оставив мне двушку не очень далеко от центра Москвы. А в армию я ушёл с третьего курса университета дружбы народов. Плохо учился, потому что сразу занялся бизнесом. Но и там не очень у меня получалось поначалу. Вернувшись на гражданку из Псковской дивизии, я уже знал, что буду делать. Поэтому новый бизнес построил с нуля сам. Много чего было потом, но я хотел жить правильно и не слишком обманывать налоговую. Ну, так, чтобы не было стыдно приходить на могилу матери.
Моё лечение подходило к концу. В госпитале было много пацанов с минно-взрывными травмами. На другом этаже находились палаты, в которых на пять коек могло приходиться всего шесть ног. А я уже самостоятельно мог выходить из палаты и идти на процедуры. Некоторые из них были довольно мучительными. Особенно те, во время которых нужно было вводить металлический зонд непосредственно в раневой канал и потом обрабатывать входное отверстие хлоргексидином. В это время аж искры из глаз. И после этого запихивали в рану марлевый тампон, пропитанный бетадином или левомеколем. Когда мне делали эти процедуры, стыдно сказать, но я позволял себе ныть и шипеть, вбирая сквозь зубы густой больничный воздух.
Две санитарки из местных привычно терпели моё нытьё. И пока одна из них, которая была помоложе и попроворнее, непосредственно проводила процедуру, вторая помогала ей и крепко придерживала меня, чтобы я не дёргался. Помню её сильные натруженные руки. Прижимая меня к койке и к себе, она ласково говорила:
– Терпи казак, а то мамой будешь!
При этих словах я вспоминал именно свою маму, которая в детстве мне тоже говорила:
– Терпи казак, атаманом будешь! – немного подув на заболевшее место, прижимала меня к себе и целовала, вытирая мои слёзы… Мама моя, бедная мамочка, прости меня за всё!
Вера тоже целовала меня. Её нежность была ни с чем не сравнима. Улыбаясь, она клала голову ко мне на плечо и говорила:
– Вот, обожаю эту волшебную приятность. В такие минуты забываю о любой боли. Разве можно сравнить ощущения от прикосновений твоих пальцев с этой горькой водкой? По-моему, это наилучшее состояние всего живого, жаль, что оно бывает таким коротким. Вот этим минутам мы посвящаем жизнь…
И да, когда украли деньги фирмы и стали подозревать меня в убийстве, я поначалу не знал, что делать. Друзья и люди, похожие на них, стали постепенно ограничивать общение со мной. А я стал пить. То есть квасить. То есть взращивать свои обиды. Меня спасла она. Вера. Моя Вера. И я буквально стал «Верующим». Начал верить во всё, во что верила моя Вера… И в любовь, и в надежду. И в Париж тоже.
По госпиталю, несмотря на строгий запрет, гуляло несколько «левых» телефонов с подключённым WhatsApp. С одного из них мне удалось позвонить Вере ещё один раз.
– Привет! Это я. Живой, правда сейчас в госпитале после ранения. У меня всё хорошо, скоро выпишут. Как у тебя?
Она плакала в трубку. Я молчал, потому что знал, в любви двоих всё решает любовь женщины. Чувствовал, как дрожал её голос. Молчал, когда она говорила, говорила, а я слушал, наслаждаясь звуком её голоса. Всё равно говорить сам больше не мог. А что ещё мог сказать? Рассказывать не то, что хочешь, а то, что разрешено, не очень-то и хотелось. Для меня важно было её слушать, услышать, а потом снова слушать! Вот короткое счастье, которое пряталось в телефонной трубке. Слышать прозрачный воздух её слов, наполненных до краёв нестерпимой горечью и любовью…