Получилось так, что я не решился сразу, а попытался разобраться в том, как отнестись к происходящему. Не ожидал, что так много окажется желающих резко изменить свою жизнь. Задуматься было над чем. Можно было тоскливо тянуть лямку в лагере и ждать ещё несколько лет, когда откроется, наконец, возможность освободиться по УДО, купив положительные характеристики. Я был всё-таки «первоходом» на зоне со строгим режимом. И тянуть эту лямку было совсем нелегко… Ничего хорошего в тюрьме не бывает – и те, кто романтизирует её, как правило, культурно довольно ограничены. Но в том, чтобы оказаться на зоне, нет и ничего смертельно страшного. Как говорят матёрые зеки: «Тюрьма не х…й, садись, не бойся».
…Или ну его нахрен, решить всё разом и тоже поехать воевать? Там, на воле, меня ждёт Вера. И наш волшебный Париж.
За время пребывания на зоне я так и не понял, почему жизнь в местах не столь отдалённых должна настолько сильно отличаться от жизни на гражданке. Это оказался совершенно другой мир – чуждый мне и неоправданно жестокий.
Даже не жестокий, а какой-то глупый до отчаяния и непонятно зачем так устроенный. Ну а какой ещё мир могли устроить неудачники? И, главное, мир абсолютно бесполезный. Ведь понятно же, что таким образом людей не исправишь, не отыщешь в них лучших качеств. Их отправляют в какое-то со всех сторон закрытое, надёжно спрятанное место, и они пытаются наладить там быт, общение, которое ни им самим, ни другим людям в конечном счёте оказывается ненужным. Их заставляют работать на нелюбимой работе, прививая отвращение к принудительному плохо оплачиваемому труду. Как результат: для большинства это оказывается бессмысленно прожитыми годами.
А тут предлагали единственный шанс, чтобы на какое-то время оказаться бок о бок с другими людьми, у которых будет точно такая же задача, как у тебя: выжить и вернуться в настоящую жизнь. Но выжить, попытавшись сделать хоть что-то значительное и полезное для страны, для других людей. А главное, для себя самого. Я не сомневался, что вагнеровцы, посмотрев мои документы, непременно возьмут меня на войну как отслужившего срочную службу в армии и не «замазанного» по 228 статье УК РФ, так называемой «народной», связанной с распространением наркотиков, и по 131 статье, сексуально-насильственной. Так намерение, которое я старательно скрывал от Веры, стало моим решением. Судьба была не всегда добра ко мне, но в этот раз она предоставила мне возможность, которую я не намерен был упускать.
– Как они так могут, мля? Вот только что любила, извивалась под тобой, плакала по тебе, ждала, волновалась из-за твоих проблем… И вдруг – раз, пи…дец, ты ей больше никто. Мля, будто канал телевизора переключила на пульте и уже другой смотрит… В глазах холод, и смотрит сквозь тебя, словно ты пустое место, мля… И все, что делала с тобой, делает с кем-то другим… И говорит то же самое, – так меня пытается вывести на откровенный разговор «за жизнь» крепко обиженный на всех женщин мой новый напарник с позывным Клуни. Вроде красивый парень, но невезучий.
Заступаться перед ним сразу за всех женщин не имело смысла, поэтому я говорю:
– Не знаю, что тебе сказать. Они, как и мы, ищут, с кем лучше, а кого-то просто используют, чтобы потрахаться…
– Тихо! Идёт кто-то, слышишь? – мы с Клуни прислушались: из-за угла забора, который тянулся вокруг соседнего склада, действительно вышел пожилой мужик с автоматом в новенькой форме «Вагнера», который, как мы поняли, тоже патрулировал на фишке. А мы уже знали, что за тем другим забором новобранцы из ростовской ИК недавно приехали получать технику и БК. До фишкаря было метров двадцать или больше. И тут в утренней тишине раздался старческий скрипучий голос:
– Стой! Кто идёт?
Мы с Клуни знали пароль и поэтому почти хором крикнули:
– Калуга! Калуга!
И услышали вместо отзыва на наш пароль передёргивание затвора. Посмотрев друг на друга, мы быстро упали на землю, потому что до боли в висках было понятно: его палец уже на курке, а наши ещё нет…
– Слышь, дед, отзыв скажи! – возмутился Клуни. А в ответ мы услышали то, что нарочно не придумаешь:
– Не помню я отзыв! Я его забыл…
Клуни стал тихо материться, а я крикнул:
– Отведи автомат в сторону! Даже не думай! Рация-то есть?
– Есть.
– Вызывай старшего! Только не вздумай палец о курок чесать.
Через две минуты прибежал старший. Мы снова назвали пароль:
– Калуга…
– Астрахань! – с удивлением отозвался старший. – …Париж, ты что ли?
– Да… – поднимаясь с земли, я отчётливо услышал голос Шутника. Шутник был одним из командиров отделения в том мясном накате, в котором я получил ранения и оказался в тыловом госпитале. Мы крепко обнялись.
– Ну и шуточки у тебя, Шутник, братишка! Кого ж ты на фишку поставил? Твой дед нас чуть не обнулил сейчас!
– Да, чё-то на передке народу стало не особенно хватать. Вот и берут теперь всех подряд. Дед сам хотел поехать, а ему, брат, не поверишь, шестьдесят два.
– Ну хорошо хоть не глухой. А ты как здесь?
– Да вот новеньких приехал набрать себе во взвод. Меня подучили немного, и отцы-командиры назначили взводным.